ВИЗИТ

  Kто не сбивался, не придёт к уму,
      И если ты не крохоборец жалкий,
      Возникни сам, сложись своей  смекалкой.
                                                    Фауст, Гёте

В середине лета у Полины Сергеевны случился очередной день рождения.
«День рождения, – поразмыслив, заключила она, – это как приступ острого панкреатита: коль скрутил – уже не отвертеться». Физиологическая подоплека такого сравнения носила приватный характер : у кого, как говорится, что болит….

Привычно посыпались звонки и поздравления. Приятного в том, что тебе почти пятьдесят, конечно, мало, но, с другой стороны, сорок восемь -это чуток за сорок пять, но еще всё-таки два года до пятидесяти. Такая арифметика греет душу и вселяет предклимактерический оптимизм. Потому что потом внезапно нагрянет постклимактерический пессимизм. А это уже – ого-го!!!!
Сам же климакс, по словам старших подруг, неизбежен, как конец света и масштабен, как Куликовская битва.
Тут уж не забалуешь!

Однажды по случайности  Полина вывела  формулу счастья, которая внезапным своим явлением окрылила ее. Звучала эта формула грубовато и немудрено: кривляться надо меньше. Да, вот так незамысловато Полина оформила собственную жизненную философию. В общем, на что ума хватило.
Когда внезапно жизнь перевалила за середину, Полина к своему удивлению перестала переваривать чужое кривлянье. Смотреть на веснушчатые мордашки пятилетних  кривляк ей было прерадостно, умиляться же кривляньем тех, кому глубоко за… ей претило. Поэтому она запретила себе устало вздыхать в телефонную трубку: «Ой, да ну что ты, какой уж там день рождения. Было бы чему радоваться».
«Цыц, дура – сказал она себе однажды,- ишь ты, кривляка… Цену себе набиваешь или как?» И, устыдившись себя, больше не демонстрировала затхлого кокетства молодящейся старухи.
В подобного рода самобичевании слово «дура» было ключевым. Она произносила его с нарочито растянутым ударением на букве «у», почти нараспев. И всякий раз это слово, в сердцах сказанное самой себе, в последний момент вытаскивало ее из ситуаций, граничащих с фарсом, так что она уже даже поверила в его магическую силу.

Яркая натура Полины, в молодости страдающая от переизбытка чувств и большой впечатлительности, к зрелому возрасту немного побледнела и, казалось, безвозвратно. Хлеб ей давался тяжким трудом, может, другая на ее месте уже бы и пропала. Все лучшее и впечатляющее, что в ней было сызмальства, постепенно поблекло и ушло на задний план. Когда она в редкие минуты отдыха пыталась тряхнуть стариной и сострить нечто « этакое», юморное, полное задора, то ее вдохновения только и хватло на какие-то полчаса. Когда нет физических сил, то задорность и свежесть мысли иссякают так быстро, что и не заметишь, а были ли они пять минут назад, или это вдруг явилось взбудораженное переживание прошлых лет. Но тот факт, что жизнь, полная трудов праведных, тянулась сплошной серой полосой, не сильно печалил её. Оптимистка от рождения, она всегда благодарила судьбу, что не черной. «Серая полоса, конечно, не белая, – думала Полина, – но ведь и не черная. И это счастье.»
Она считала свою жизнь потерянной для себя. Не в пессимистическом, а в оптимистическом смысле. Она и из этого своего убеждения сделала выгоду в сторону оптимизма.  Она решила, что слившись с толпой, потеряв индивидуальность, лишив себя значимости в собственных глазах, она победит себя, перестанет возносить до небес ( чем, честно говоря, немало грешила в молодости) и, таким образом, наставит  на путь истинный . Полина стерла свою душу до кровавых мозолей. Душа ныла, не хотела подчиняться и не принимала новых правил жизни. Полина же не хотела жить старыми правилами, которые считала порочными, а потому длительное время сама с собой жила в отвратительном конфликте. Но, натерпевшись от самой себя страданий в молодые годы, она не хотела прежней жизни. И молотила себя, молотила, молотила…  Переломив себя вышеописанным образом годам к 40, она, наконец, удовлетворилась .
Иногда, правда, бывало, встрепенется в ней молодое, старые привычки загалдят, зашевелятся, Полина забудется, но лишь на секунду…
Потом же давит, давит, давит в себе то, что ненавидит. И опять ее победа. До кроткости она себя не довела, но сдержаннее стала определенно. Но – увы!- такая муштра имела побочный эффект: преодолев свое кривлянье, она перестала переваривать чужое.

Однако хитросплетенные мозги Полины нашептывали ей, что дело тут не ограничивается одним саомбичеванием  и что похвальбами себя одаривать не к лицу.
И хотя, рассуждала Полина, человек  наделен отвлеченным мышлением и отностися к роду – человеческому, но к отряду, как ни крути, приматов, и  вот именно тут-то и зарыта собака. Книги она почитывала регулярно, а потому имела некое представление о физиологии, согласно которой с возрастом  в человеке происходят прелюбопытнейшие внешние и внутренние трансформации, к самовоспитанию никакого отношения не имеющие, однако характер меняющие основательно. И самоотверженное пыхтение, изрыгаемое в яростном порыве самоусовршенствования, вообще здесь не при делах.
” Это тухлое занятие,- думала она,- считать себя способоным  критично глянуть на самоё себя и измениться кардинально. Потому что, если ты –мазохист, то будешь всегда себе не нравиться, а если будешь всегда себе нравиться, то ты- полная свинья. И как бы, интересно, это так сделать, чтобы и рыбку съесть и на ёлку влезть? Эхе-хе…”
Она много размышляла на эту тему (потому что, к сожалению, имела навязчивую склонность ко всякого рода размышлениям) и все больше укреплялась в мысли, что человеком движет природа. И так она, бывало, покрутит мысль, и этак, а все одно приходит к первоначальной точке: человек – дитя природы. А природа, она, что же: тяп-ляп и готово. Отвесит тебе мозговины  в развес ( а кому и не отвесит, сэкономит),отмерит метражом кишок, понапихает в тебя гормонов, а ты потом сам денно и нощно доделывай себя до момента  собственной кончины: хошь по скульптурной части ляпай, хошь по части изрбразительного искусства малюй. В стиле импрессионизма. Или социалистического реализма. В зависимости от веса мозгов . Или метража кишок.

Ну да это было все вступление, пойдем дальше.
Итак,
в середине лета у Полины Сергеевны случился очередной день рождения.
« День рождения, – поразмыслив, заключила она, – это как приступ острого панкреатита: коль скрутил – уже не отвертеться».
Дочь и муж тепло поздравили и вручили  подарки. Потом семьей уютно посидели. В общем, отметили. К вечеру – а это был воскресный день – муж и дочь должный были разъехаться каждый по своим делам, но Полина Сергеевна не тяготилась фактом расставания с ними, потому как голова её была забита совсем иным, и она, напротив, страстно желала их скорейшего отъезда.
Первой, часов около шести, весело помахав рукой из автобуса, укатила дочь.
Затем муж, помахав рукой из старенькой “Audi” и послав воздушный поцелуй, взял курс на автобан.

Полина осталась одна.
Она ждала гостя.
Она не хотела, ох как не хотела этого гостя, но деться ей было некуда.
Да и куда от самой себя -то деться, верно?
Полина вошла в дом, подошла к платяному шкафу и открыла его.
Отыскала в глубине полки  шелковую кофточку, специально купленную в бутике в центре Берлина и припрятанную для этого случая, и, сняв праздничное платье, надела ее. Затем натянула обнаруженные в корзине для стирки белья старые облезлые  джинсы.
Посмотрела на себя в большое зеркало на дверце шкафа и, не найдя там ничего принципиально нового ( ну стоит себе баба сорока восьми лет в дорогой мятой кофте и чё?.. чай, невпервой ее вижу), вышла из дома в сад.

Зноя не было, день изначально не был жарким, даром что середина лета.

Полина стала ловить и рассматривать жерлянок. В изящной кофточке цвета нежного персика она прыгала за жерлянками через пыльные грядки в высокую траву и, поймав, выниривала оттуда с победоноснымм воплями, медленно разжимая ладонь, чтобы через щелочки между пальцами, поворачивая кулачок вверх-вниз, разглядеть желтенькое или красненькое бархатное брюшко. Вечерами жерлянки дружно стонали в близлежащем пруду, и стон этот был так мил Полине, что она часто стояла, застыв, на берегу пруда, закрыв глаза от удовольствия. Она была безнадежно влюблена в окружавшую ее пироду. По этому случаю Полина приобрела бинокль, лупу и микроскоп. Через лупу и микроскоп она часами могла разглядывать жуков и лягушек, маленьких ужей и даже тлю на листках.
В бинокль же следила за парящими над полями ястребами и через некоторое время могла уже, с трудом, конечно, но все-же могла отличить ястреба-тетеревятника от ястреба-перепелятника.

Плевая задачка для первоклассника, но для тетёхи её возраста  вовсе не пустяк!
Тут один только шейный хондроз от задирания головы так расквакается, что никаких тетеревятников-перепелятников по гроб жизни больше захочешь.

Одним словом, Полина ловила и рассматривала жерлянок.
Прошло, наверное, около часа. Полина, насытившись своим занятием, встала с четверенек, отряхнула с колен пыль, потянула на себя рукава блузки и, убедившись, что на локтях обезображенная блузка вся пропиталась зеленым соком травы, удовлетворенно шмыгнула носом.

Она нехотя вошла в дом и нерешительно остановилась в маленьком коридоре.
За узкой дверью, ведущей на второй – недостроенный – этаж, раздался грохот.
Полина оттянула щеколду, рывком открыла дверь и едва успела отскочить в сторону.
По крутой лестнице к ее ногам кубарем скатился черт.
“ЗдорОво, ПетрО”,- усмехнувшись, сказала Полина.
Черт, обхватив колено и громко охая, катался по полу.

Красный берет его с кокетливо вышитыми черным бархатом цветочками съехал на глаза, а перо, призванное по замыслу дизайнера украшать эту нелепую клумбу на голове и придавать ее хозяину солидный вид, торчало не сбоку, как положено, а спереди, словно дуло у пушки.

“Ты так все явки провалишь,- медленно сказала Полина, оглядываясь по сторонам.- А ну как соседи сбегутся на твои вопли? Лето на дворе, окна – настежь. И что я им скажу тогда? Что это черт с чердака свалился?”

Черт перестал кататься. Он  вдруг стих, распластавшись на полу.
Полина Сергеевна подождала-подождала, пока он подаст признаки жизни, а потом, осторожно переступив через него, прошла в кухню и села пить чай.
Воткнула в розетку шнур от самовара ( она еще не прибирала после отъезда дочери и мужа), плеснула заварки в чашечку. Воды в самоваре было-чуть, и он скоро запыхтел.
Полина вожделенно развернула “Красную шапочку” фабрики “Красный Октябрь”.
Съела конфету, а потом с удовольствием вытерла шоколадные губы левым рукавом блузки. Затем  развернула «Мишку косолапого», съела и вытерла шоколадные губы правым рукавом блузки.
Потом медленно, с нарочито громким хлюпом, потянула губами чай из чашечки..

“Вот ты, Полина, меня, конечно, извини, но изменилась ты мало. Всё-бы тебе поперек делать да детские комплексы тешить. И выглядишь – пугало пугалом..
Руку -то подай, а то я встать не могу. Колено сильно зашиб”, – услышала она, наконец.

Полина помедлила, затем нехотя вернулась к распластавшемуся телу.
Присела, выдернула торчащее перо, склонилась  и приподняла надвинутый на глаза берет.
На нее уставился желтый глаз.

Это была не первая их встреча.
Первая встреча произошла энное количество лет назад, когда Полина Сонька еще ходила в детсикй сад, то есть пешком под стол.
И день тогда был не летний, а осенний, датированный, вероятно, началом ноября.

В тот пасмурный день у Полины с утра возникло предчувствие непознанного. Так она для себя определила это странное состояние. Однако  умышленно  не остановилась на своих ощущениях подробнее, так как с некоторых пор запретила себе пестовать собственные чудачества.
«Мало ли что взбредет тебе в голову,- жестко отчитала она себя,- наплыв предчувствий -это не более, чем прибабах, подпитываемый неадекватным воображением.»

К вечеру расхворалась Сонька.
Полина уложила дочь в постель рано, почти сразу по возвращении из садика.
Сонька сначала долго и натужно ныла, потом стихла. Полина передвигалась по дому тенью, стараясь не будить спящее дитя. Телефон был отключен, чтобы ни-ни…
Поэтому, когда в дверь настойчиво позвонили, Полина пришла в дикую ярость обезумевшей матери, у которой на время болезни ребенка пришел в негодность механизм любви ко всему окружающему миру. Она рванулась к двери и в гневе распахнула ее. И.., оторопев, быстро захлопнула.
« Допилась!!!» – подумала она первое, что пришло в ее разгоряченную голову.
Нелепыми танцующими па она добралась до холодильника и заглянула в него. Ничего, кроме дешевой водки для медицинских целей ( то есть для растирания сонькиного крохотного тельца при простуде и прижигания прыщей) она, разумеется, там не обнаружила.
«Ну, натурально, какая уж там белая горячка,- в отчаянии подумала она, – я же не употребляю вовсе… Что же это я…Совсем уж…»
Полина затряслаь всем телом, похолодев.
Она окончательно растерялась, но все-же на цыпочках вернулась к входной двери и припала к дверному глазку.
Выпуклая физиономия черта зыркала на нее желтыми глазами и  ехидно щерилась.
«Батюшки,- в ужасе прошипела Полина,- я схожу с ума… А иначе… Что же это…такое…»
Что конкретно хотела она себе объяснить она додумать не успела, потому что раздался второй, ещё более настойчивый и, как теперь показалось Полине, невероятно хамский звонок в дверь.
«Какое же это свинство, однако, – взбунтовалась Полина, – дитя недомогает, а он трезвонит…»
Она стремительно прошла в кухню и опять заглянула в холодильник. Вытащила вязанку чеснока, молниеносно разодрала сеточку, и дрожащими руками  стала разламывать чесночные головки на дольки. Из стоявшей на столе шкатулки нетерпеливо извлекла нитку с иголкой и, исколов себе пальцы, насадила на нитки дольки, получив таким образом пару чесночных бус. Одни, метнувшись в комнату, напялила на шею спящей Соньке, другие- на свою собственную . Оставшиеся  головки торопливо натолкала себе в бюстгальтер, превратив свой более, чем скромный нулевой, в какой-то неправдободобно выпячивающийся первый.

Вооружившись подобным образом, Полина бросилась к балкону.
Холодный ноябрьский ветер дохнул ей в лицо. «Дядь Вась,- затарабанила Полина в перегородку соседу, – вы дома?»
«Ты чего буянишь, Поля?» – тут же отозвался сосед. Полина различила его силуэт в блеклом свете уличных фонарей, а также красный огонек сигареты.
«Дядь Вась, голубчик, выйди на площадку, глянь, пожалуйста, кто это к нам ломится. Сонечка захворала, мне  дверь даже открывать не хочется. Да и дурковатость мной овладела какая-то…»
«Не боись, Поля, щас все разведаю, еще парочка затяжек осталась. Че это от тебя так чесноком-то несет? Стряпаешь что?»
Полина деликатно смолчала. Да и что сказать-то? Так, мол, и так, у меня черт пороги оббивает, вот я чеснока в сиськи и понатолкала. Для профилактики …чертовщины.
Бред какой-то…
«Подумает еще, что я… того… ку-ку…,- беспомощно завздыхала Полина.- Поди докажи потом, что ты не в припадке.»
Хлопнула  дверь соседского балкона. Сосед ушел в глубь своей квартиры.
Через короткий промежуток времени он опять возник неясным силуэтом в наступившей осенней тьме и сообщил, что Поле бояться нечего, он все стопроцентно проверил , что никакой это не бандит, а работник экспресс-доставки в красной униформе, во всех отношениях  приятный молодой человек, который срочной почтой доставил Соньке гостинчик от бабушки с дедушкой. Дядя Вася уверенно назвал город на южном Урале, где, действительно, жили Полины родители. А название этого самого города любезно сообщил ему сам работник почты. И даже квитанцию ткнул ему, дяде Васе, прямо в самый нос.
Для надежности.
Также дядя Вася добавил, что они с тетей  Зиной на чеку, то есть стоят за своей дверью и подслушивают и подглядывают. Если уж что….
Поля покивала, поблагодарила, да и пошла с балкона.
Когда же раздался очередной протяжный звонок, она, крепко зажмурив глаза, бесстрашно отворила дверь и гаркнула : «Изыди!!!!!».
Билось испуганной птахой сердце в её груди. Они явственно слышала это биение в наступившей мертвой тишине.
Вдруг случилась с Полиной Сергеевной странная вещь. Она стала смотреть на все с ней происходящее как – будто бы с высоты, и каждая деталь этой престранной картины была выписана с тщательностью дотошного художника.

Вот она, Поля,  – мелкая, тщедушная, с серым усталым лицом и зеленкой в уголках рта из-за вечных заедов по болезни желудка – стоит в махровом белом халате, а поверх намотан еще и пуховый платок. В пухе платка застряли чесночные чешуйки, а сам платок как-то неестественно выпячивается в области груди.
На шее – нитка с чесноком.

Вот, сбросив во сне пуховое одеяло, на колченогой софе мечется в температуре Сонечка. В комнате, как и во всей квартире, убого, хоть и чистенько. Кроме софы из мебели здесь еще только табуретка, на которой стоит маленький черно-белый телевизор. И больше ничего. В углу, на полу, лежит старенький матрас, заправленный свежим бельем.
На этом  матрасе Поля коротает ночи. В изголовье  матраса свернуты валиками две теплых куртки. Наступают холода, на полу спать студёно, поэтому Поля на ночь надевает одну куртку – как положено, а другую – на ноги. И сверху еще одеяло.Чтобы не мерзнуть.
В ногах у Сони свернулся белым  калачом здоровый пушистый кот.
Все это Полина видит, а вот гостя не видит. Она же смотрит как бы с высоты и кроме широкого красного зонта с черной каёмкой рассмотреть ничего не может. Гость-то под зонтом. Но дивится Полина вот чему: проем в двери  уже диаметра раскрытого зонта. Как же этот… почтальон мог беспрепятственно войти ?
Все это приводит её в недоумение, она конфузится и опять явственно слышит клокот собственного сердца…
« Чур меня!» – кричит Поля ещё громче. Но глаз разомкнуть не смеет.

Вдруг слышит  Полина вкрадчивый голос : « Ну зачем же так громко вопить? У  меня, знаете ли, отличный слух. Да  и не тушуйтесь вы так, бедная девушка, а то – неровён час – удар хватит.
И поговорки эти … ваши… Что вы там изрекли-то? Ах, да… «Изыди» да «чур меня»… Сказки любите, голуба?!!! Фольклор, так сказать, уважаете?»
Полина затаила дыхание и поняла, что её действительно сейчас хватит удар.
Но она, упрямо поджав губы, продолжала крепко жмурить глаза, так как предположение, что её скосила шиза, превратилось в твердую уверенность.
А факт внезапного проявления  психической болезни в зрелом возрасте ей хотелось осознать почему-то с закрытыми глазами.
„ У вас в доме грипп что-ли?»- продолжал незваный гость.
Полина услышала чих, а потом громкое сморкание в носовой платок.
«Ну вы уж не переусердствуйте с чесноком, голуба. Грипп, конечно, дело противное, но такая вонь грипп скоро не излечит, а голову точно задурманит. Вот уж и у меня тошнота к горлу подкатывает. Профилактика простудных заболеваний предусматривает  применения немедикаментозных средств, это верно, но без фанатизма. Две-три чесночинки на блюдце в кухне, да в комнате, ну и ещё, допустим, в ванной. А вы, извиняюсь, понавесили на себя, словно новогодняя ёлка. Чесночный зуд не мучит в области…эээ…груди?
Вы, как я понял, увлекаетесь страшилками про вурдалаков…»
Полине хоть и страшно, но в оцепенение она не впадает. Она – человек  ума реалистического, а потому  она впадает в размышления.
«Шизофрения, – лихорадочно вспоминает Полина, – болезнь, которая  может протекать непрерывно и приступообразно. При приступообразном течении болезни в случае возникновения бредового стостояния люди могут слышать голоса извне или внутри себя…»
Тут Полина Сергеевна окончательно запуталась. «Как же я могу понять, – подумала она в отчаянии, – откуда этот голос: изнутри или снаружи? Я же в полном неадеквате!!! Я же потому и слышу этот голос, что я не в себе!! И как же мне определить, что мне мнится, а что действительно происходит?!   »
Получался уж совсем какой-то замкнутый круг.
Вдруг осенила её догадка, и она произнесла, из последних сил не желая выказывать охватившего ее душу смятения : « А вы можете превратиться в маленького пуделька? Мне сподручнее тогда… с вами знакомиться…»
Повисла пауза.
Полина глаз не открывает и паузу держит солидно. Постигла эту сложную науку при разговорах с начальником. Начальник, тот похлеще любого черта в оборот возьмет. Потому гад порядочный. К нему- то черти определнно по вечерам не шастают, боятся его. А молчать с ним надо, потому что Сонька у Полины есть. А для дочери Полина не то зорьку с неба –  даже  смолчать может. Вот и вся недолга.
« Сейчас я все разгляжу, – хитро думает себе Полина.- Вот когда эти самые  черти превращаются  во что-то другое, должна же куда-то деваться их одежда.»
Полина помнит , как в детстве она всегда изумлялась: куда же делать одежда людоеда, слопанного котом  в сапогах, когда тот  превратился в мышку? В сказке об этом ничего не было сказано. И Полина мучилась этим вопросом всю свою сознательную жизнь.
Вдруг чудится  Полине Сергеевне какое-то колебание воздуха у ног .
В лихорадочном любопытстве она открывает глаза и видит маленького черного щенка, крутящегося под оставленным на полу открытым зонтом, с которого стекают капли осеннего дождя.
Под зонтом же, невесть почему аккуратно сложенные, лежат:
куртка – балоневая красная на  черной подкладке,
полукомбинезон – утепленный  красный,
рубашка – хлопчатобумажная в красно-черную клетку,
майка с трусами, а поверх носки – черные ,
кепка-  клетчатая красная.
Тут же стоят изуметельной коричневой кожи щегольские туфли и толстый коричневой же дорогой  кожи огромный  портфель, предметы, по всему видно, дорогие, вид которых ну никак не вяжется с видом простецкой униформы.
Полина Сергеевна быстро хватает щенка на руки и шасть – к балкону. Вновь осенний вечерний воздух отрезвляюще хлещет ее по щекам.
«Дядь Вась, дядь Вась,» – лупит кулачком о перегородку Полина и опять видит красный огонек сигареты. Дядя Вася, к счастью, заядлый курильщик.
«Че, Поля, помощь нужна?» – встревоженно вопрошает сосед.
« Нет, не волнуйтесь, пожалуйста.- Полина сама удивляется своей  смекалке.
Сейчас-то уж  она точно проверит, галлюцинации у нее или нет.- Смотрите, как вы думаете, этот настоящий пудель?» Она вытягивает  руки вперед, над перилами, крепко обхватив щенка ладонями. Щенок  рычит и изворачивается. Висеть над бездной ему не нравится. Как-никак седьмой этаж.
«Погодь, Поля, сейчас свет в зале включу, ни зги не вижу, да и тетю Зину кликну, она там у дверей дежурит, за тебя волнуется, кабы чего не вышло».
Сосед исчезает за балконной дверью и скоро вновь возникает с толстушкой супругой и потоком яркого света, бьющего на балкон через окно и стеклянную дверь в зале.
«Поль, – слышит она голос тети Зины, свесившейся через  перила со своей стороны общего балкона, – а ну  дай-ка глянуть. Я в собаках понимаю… Да не пудель это, а дворняжка. Но все равно симпатичный. Давай его поближе… Вот так, хорошо, ишь, писюлёк прячет, стесняется… Кобелек это… А строптивый какой…
И что же это, тебе его… посылкой прислали?»
Изумлению тети Зины нет предела.
«Да, – мямлит  Поля, – это теперь такой новый вид услуг… по транспортировке животных».

Полина  понуро  поплелась  назад в квартиру.
Посадив щенка на прежнее место, под зонт, бросилась в ванную комнату и схватила с умывальника обмылочек.
В коридоре, со словами « извиняйте, мела нету» она  нарисовала обмылком вокруг себя круг.
Щенок вдруг беспокойно закрутился, переступил начертанную линию, проковылял к полиным ногам, присел и подозрительно затих. Через секунду из-под него потекла тоненькая струйка. Щенок пИсал на полины тапки.
Поля задохнулась от негодования.
« Черт тебя дери, – возмутилась она, – это же порча…имущества… Новые тапки…и … Вообще…!!!»
Всё вдруг стало представляться ей каким-то фарсом…  дурным сном.
Ну не может же она, в самом деле, разговаривать с собакой.
Но вещи и зонт… Они-то не фарс, это факт… Вещи-то лежат на полу, рядом с зонтом…
И соседи… они же щупали это существо.
Щенок, между тем, закончил свое дело и, подняв к Полине мордочку, вдруг чётко произнёс: «Черт меня драть не может, потому как я сам черт и в пристрастии к самобичеванию, или, как любят нынче выражаться, мазохизму замечен не был. Это-раз. А, во-вторых, мы уже на «ты»?

Поля задумалась.

«Как же мне вести себя дальше?- с тревогой думала она.- Он же определенно зачем-то  пришел, и я должна это стерпеть. Коль уж я беспрекословно терплю эту свинью –  начальника, то сам черт мне вроде и  не черт…
Главное понять, не хочет ли он обидеть Сонечку.»
«Сонечку я обидеть не хочу, – успехнулся черт, ясное дело, прочитав полины мысли, – потому как она ангел, дитя. Да и не слышит она нас: мы в другой реальности, куда безгрешным торопиться незачем… Так что не дрейфь… И сними с ребенка чесночное ожерелье, не усугубляй болезнь дурными запахами. Она через неделю поправится. Это простуда обыкновенная… Обильноё питье и незначительная активизация иммунитета посредством лекарственных средств быстро приведут её в норму.»

Поля опять задумалась.
Страх, охвативший её поначалу, стал постепенно отступать. Для любой матери главное – безопасность дитя. Чертовщина пугала её  по большей части в связи с Сонечкой, а если Сонечке ничего не грозит, то Поля согласна на всё. Даже слушать этот бестолковый трёп об оказании медицинской помощи. И откуда этот всё знает? Шпарит, как по писаному… Ух, окаянный!
Поля в задумчивости неловко повернулась и не по злому умыслу наступила щенку на лапку. Щенок закатился протяжным звонким визжаньем. Поля от внезапности содрогнулась всем телом и закрыла ладонями уши.
Она силилась, но не могла окончательно разобрать, изменяется ли действительность вокруг неё или же она сама  изменяется в существующей действительности. Как только она приняла на веру слова, что Сонечке опасности нет, в ней проснулось живое любопытство.
До неё вдруг стало доходить, что по какой-то странной причине она выпадает из обычной реальности, но является ли она объектом или субъектом этих, прямо скажем, странных трансофрмаций, ей ясно, всё-таки, не было.
Подобная метаморфоза отчасти забавляла её, возбуждая неподдельный интерес.
« Наверное,-думала она, – пришло какое-то время Х. Это время Х однозначно кем-то или чем-то запрограммировано. Тут вариантов не так уж и много: может статься, что это генетически запрограммрованная  предрасположенность, например, к психическому заболеванию, которое дремало во мне много лет, а теперь вот проснулось и, я, как недоделанная, веду беседы с собаками…

Обалдеть…

А, может, мне пришло время скорректировать траекторию своего жизненного пути в соответствии с программой, написанной Главным программистом и зафиксированной в Главной книге Жизни. Некто, рассматривая иллюстрации в книге, перелистнул очередную страницу, заприметил там меня и подумал: «Вот живёт такая блоха в скафандре, Полина Сергеевна, без лупы со стократным увеличением и не разглядеть. Толку от неё на земле мало, но и вреда не так много. Надо послать нарочитого, узнать, чего она там себе думает. И думает ли она вообще хоть изредка.»»

Внепалновый, так сказать, аудит. Учёт и контроль.

Поля слегка утешилась. Её жизненная бухгалтерия была так хлипка,что усомниться в правильности её ведения мог разве что полный идиот. Или уж совсем некомпетентный посланник оттуда.
Там и вести то было нечего.
Никакой тебе двойной бухгалтерии и черного нала: всё как на ладони.

Щенок продолжал поскуливать, поджав крошечную лапку. Поля наклонилась, аккуратно взяла его на руки, приблизила к лицу и ласково прошептала ему на ухо:
«Разговора у нас не получится, если ты не примешь свой прежний облик. Я свихнусь раньше, чем мы успеем пообщаться. Каюсь, я переусердствовала в оценке своих возможностей. Вести диалог с собакой и продолжать держать себя за нормального человека – довольно сложно. Даже, можно сказать, невозможно. Щенок, разговаривающий басом, это явный перебор. Даже для такой оптимистки как я.

И с доктором Фаустом мне тягаться не по силам, это уж наверное.

Так что давай прячь свой писюлек в трусы и тогда поговорим».

Поля посадила собачку на пол перед кучей с одеждой, развернулась и ушла на кухню ставить чайник. Так как комната в квартире была одна, а там изволила почивать Сонечка, то дальнейший разговор, стало быть, должен был состояться на кухне.

Полина Сергеевна зажгла комфорку, поставила чайник, достала из холодильника засахарившееся, допотопных времен, дежурное малиновое варенье ( чем богаты  тем и рады, а гостинцы приличные люди с собой приносят) и повернулась к огромному кухонному окну. Но не для того, разумеется, чтобы любоваться природой  при жидком свете осенней луны, а лишь для того единственно, чтобы наблюдать в отражении, что творится у нее за спиной, в коридоре.

Увиденное очень впечатлило Полину.
Голый мужик, согнувшись, натягивал черные семейники…
« Как в бане », –  ошеломленно пролепетала Поля. К счастью, мужик стоял к Полине задом, в самой глубине коридора, так что она могла лицезреть лишь его почти черную от волос спину да плоские ягодицы, меж которых ( ближе к копчику) застрял странный, сучкообразный отросток, наличие которого поддавалось бы более логичному объяснению, стой мужик к Поле передом.
Но Полине хватило и этого.
Хвостатого волосатого  голого мужика, пытающегося промозглым ноябрьским вечером в коридоре её маленькой квартирки на седьмом этаже напялить на себя трусы, её воображение переварить уже не смогло.
Банка с вареньем выскользнула из её рук, и Поля лишилась чувств.

Звон разбившегося стекла и глухой стук тела матери о пол  не разбудили  Сонечку.
Во-первых, уже начал своё действие парацетомол, а потому температура  нормализовывалась, и Сонечка смогла, наконец, без метаний сладко заснуть.
А, во-вторых, Поля находилась сейчас в аварийном «кармане» скоростной временной трассы, по которой сновали туда-сюда машины с человеческим судьбами . Вектор движения этих  машин давным – давно уже задан, а сидящие внутри люди, наивные, думают, что они управляют этим движением. Полину люди не замечают, потому что у них с ней односторонняя связь: вся реальная информация извне – от них –  до Полины доходит, а вся нереальная – от неё к ним- нет.
Система ниппель.

Лишь толcтый белый кот навострил уши, уловив странные звуки, приподнялся уже было на передних лапках, но затем  лениво зевнул, опустился на прежнее место, перевернулся на другой бок и прикрыл глаза,  с удовольствием досматривая свой кошачий сон.

Продолжение этой жизненной истории должно бы начинаться со слов : « Когда к Полине вернулось сознание…»
Заковыка же заключается в том, однако, что процесс возвращения сознания растянулся во времени. И не потому, что Поля была была смертельно впечатлена увиденным и уже собиралась почить в бозе, но лишь потому, что чёрт не допетрил, в какой такой  прежний облик он должен вернуться для продолжения разговора.
Поля сидела теперь, закатив глаза,  в стареньком обшарпанном кресле, куда он её перенес после обморока, легонькую, словно пёрышко.
Черт сидел на табуретке напротив и, почесывая затылок, решал щекотливый вопрос : в каком образе будет сподручнее предстать, чтобы его визави опять не завалилась на бок, словно куль с мукой?
В роли почтового служащего видели его соседи, а не она сама, так что ему и в голову не шло предстать пред ней  парнем на посылках.
А когда он вошел в квартиру, глаз открыть она не соизволила  пока он по её же требованию не превратился в собаку, с которой она в конечном итоге тоже отказалась далее вести беседу, хотя сама же поперву испросли разрешения на это превращение.
Он опять озадаченно почесал затылок.
Вопрос завис в пространстве.
«Значит,- решил он,- я должен быть таким, каким она увидела меня в дверной глазок.»

И он сделался  самим собой : лохматым, рогатым, с янтарно-желтыми глазами, с пятачком вместо носа и… в теплом полукомбинезоне.

А что делать? В век высоких скоростей, изнуряющих стрессов и отвратительной экологической обстановки четвовщина, увы, тоже поистрепалась-поизносилась.
Старое поколение чертей – готовых в тридцатиградусный мороз бегать нагишом, заводить хвостом метель, валяться в снегу – осталось лишь в легендах да и в кино. Молодое же поколение куталось в куртки уже по началу осени ( по причине слабенького волосяного покрова); хвост в том виде, в котором существовал у предков, давно уже  не существовал, а то, что от него осталось, называлось теперь хвостовидным отростком и считалось  атавистическим предрассудком; на копыта, каждую зиму чудовищно страдавшие от антигололедных реагентов, молодежь теперь натягивала носки, а поверх них –  кожаную обувку.
Обязательным оставалось единственное – в знак преклонения перед обычаями предков – условие : обувка должна быть непременно из конской кожи, а вот  выделка и качество её могут варьироваться в зависимости от статуса и, как следствие,  материального достатка каждого, отдельно взятого представителя нечистой силы.
Пошив этой обуви производился  сетью специальных ортопедических- по причине нестандартности стопы – мастерских.

И что тут попишеь?
Тут только вздохнешь: О tempоra, o mores!

В общем, пораскинув мозгами, черт набрал в легкие побольше воздуха, старательно надул щеки и дунул Полине в лицо.
Однако он допустил небольшую оплошность: от чрезмерного усердия он нечаянно хрюкнул, так что Полина, уже почти очнувшаяся от ударившей в лицо упругой живительно-волшебной  воздушной струи, услышав поросячий хрюк и увидев перед собой доволную рогатую физиономию, опять собрала глаза в кучу у переносицы, и ее голова бессильно завалилась на бок.
«Фу ты, ну ты!!!» – рассердился черт.
Он опять почесал за ухом, потом долго  рылся в кармане, пока не извлек на свет  флакончик с нашатырем, который тотчас нетерпеливо сунул Полине в нос ( при этом старательно сдерживая дыхание, чтобы ненароком не хрюкнуть.)

Полина, наконец, посмотрела на него осмысленным взглядом.

«Здрасьте еще раз,- торопливо начал незваный гость,- у меня, знаешь ли, и время и терпение уже  заканчиваются. Да и чесноком от тебя несет, мочи нету. Вытащи уж его из бюстгальтера, что-ли, а то я чихать опять начну. Я все равно не исчезну из-за чеснока-то… Он мне не помеха, а тебе- не защита. Меня, кстати, Петей зовут».
«Да…Уж…, – ответила медленно Поля,- многих святых и мучеников звали этим именем. Но вот чтобы  черта… Как же это ?»
«Да избавься ты сначала от чеснока, прошу как человека, – взмолился Петр,- а потом философии разводи, честное слово».
Поля соображала плохо,  действительность представлялась ей каким-то дурно разыгранным спектаклем, поэтому она даже не шелохнулась.
Тогда рассвирепевший черт сунул ей руку за пазуху и стал вытаскивать  одну за одной  чесночные головки, бросая их на стол.
Затем сгреб их со стола и, прихрамывая, ( всё-таки Поля сильно отдавила ему лапу, когда он был еще представителем фауны) отправился в туалетную комнату, откуда Полина тотчас услышала ворчливое журчание  неисправного сливного бочка.
Из коридора черт вернулся уже со своим красивым портфелем.
Он опять уселся на табурет, пододвинув его к столу, и стал деловито вынимать из портфеля какие-то бумаги.
«Что это?»- вяло спросила Поля. Ей было все еще не по себе, да и мучил теперь вопрос : как это черт может быть Петром? Или наоборот: как это Петр может быть чертом?

Загадка, однако..

Черт, между тем, вытаскивал и вытаскивал из портфеля какие-то подозрительные, похожие на протоколы, записи, сделанные от руки. Объемы извлекаемых из портфеля бумаг давно уже превзошли размеры самого портфеля, с чего Полина сделал вывод, что портфель бездонный. Впрочем, несообразность эта больше её не изумила.
Чего уж тут…
Вскоре на столе выросли две почти одинаковых стопки.

Петр засунул руку в портфель в последний раз, долго там шарил и, наконец, вытянул за одну дужку старомодные очки в роговой оправе. Напялил их на нос ( его глаза при этом увеличились в несколько раз) и строго посмотрел  на Полину.

– Сейчас мы будем действовать согласно регламенту, уважаемая Полина Сергеевна, –  неожиданно официальным и  напыщенным тоном сказал он.
–  Прошу вас ничему не удивляться и по возможности избегать вопросов до момента, когда вам для этого будет предоставлено специально отведенное время. Вам всё ясно?
– Ага, – ответила Поля. Хотя ей ничего ясно не было. Она уже понемногу стала приходить в себя, и ей очень хотелось пить. А ешё ей вовсе не хотелось выполнять его безмозглых приказов.
«Хрена я тебе смолчу, если мне что-то  не понравится,- ехидно подумала она.-  Явился – не запылился».
– Матная ругань женщину не красит, – нравоучительно сказал черт, протягивая ей изумительной красоты хрустальный бокал, до краев заплненный непрозрачной жидостью.
Полина жадно припала губами к бокалу. То был её любимый персоковый сок самого превосходного качества.  Хорош он был еще и  тем, что не разъедал ей вечно незаживающие ранки в  уголках рта.
– Значится так, -продолжал Петр – я пригласил вас, Полина Сергеевна, с тем…
– Ты меня не приглашал, а явился ко мне без спросу, – огрызнулась Поля, облизнув губы  и поставив бокал на подлокотник, – так что неча здесь знанием Гоголя козырять.
Петр терпеливо смолчал и продолжил невозмутимо, – …с тем, чтобы сообщить вам пренеприятное известие.¬ К вам приехал ревизор.

Она, разумеется, не вскинула руки в отчаянном  порыве со словами  «Как ревизор?!»

Да и говорил он ей это уже в спину, потому что, почувствовав прилив сил после обморока, Полина ни с того ни с сего внезапно встала и спешно направилась в комнату к Сонечке. Она вдруг устыдилась своей слабости и того факта, что совсем забыла про дочь. Поля включила бра над софой. Соня, к счастью, не дала повода для волнения. Она сладко посапывала, мило положив темноволосую головку на ладошку, так что Полина сразу умилилась до слез. Она аккуратно разорвала нить с чесночными зубками и стянула её с сонечкиной шеи. Затем, вровато оглянувшисть, сунула зачем-то разорванную нить под софу. Потом Поля осторожно переодела дочь в свежую ночную сорочку, тихохонько вытянув её за рукав из-под подушки девочки, и уже было подумала о лечебном питье, как услышала за спиной отчетливый шепот: « ребеночка попоить бы надо»,  и перед её носом возникла чашка ароматнейшего травного чая. Поля осторожно взяла чашку, вдохнула ароматный пар и, обернувшись, тихо, но сторого спросила у стоящего за спиной черта: «Яд?»
«Не яд»,- так же тихо, но раздраженно ответил ей черт и постучал согнутым указательным пальцем по своей черепушке.
Поля для пущей убедительности отхлебнула глоточек. Чай был действительно хорош: ни горяч ни прохладен, ни терпок ни приторен, ни крепок ни слаб, а просто одно волшебство. И, по её мнению, не пах миндалем.
« Не усердствуйте так в чтении детективов, девушка, а   то дурочкою сделаетесь, да и, к слову сказать, в мире помимо цианида существует такое количества ядов, что вам и не снилось»,- укоризенно прошипел ей в ухо черт.
Полина обернулась, так грозно сдвинув брови, что он тотчас на цыпочках удалился из комнаты. Хотя все меры предосторожности по соблюдению тишины  были излишними : Сонечка все равно была вне их временного и пространстенного пребывания, так что всё это шушуканье было ни к чему. Но есть ли что-нибудь, в чем можно убедить мать болящего дитя?

То-то и оно…

Поля напоила дочь, поправила сползшее на пол одеяло, подошла к окну, задернула штору, дежурным жестом  пощупала гармошку батареи и, убедившись, что все в порядке, вернулась на кухню.

А белый кот при всех этих процедурах  и головы не повернул, лишь пару раз легонько дернулся кончик его невообразимо пышного хвоста.

– И что же, позволь полюбопытствовать, ты будешь у меня ревизировать?- спросила Поля у черта, который уже восседал за столом.

– А то, что и положено. Пассив, актив. Баланс,- серьезно сказал Петька.

По тому, как казенно он с ней теперь разговаривал, Полина смекнула, что взаимные смешки и язвы кончились, а ожидать надо чего-то делового.
-То есть дебет и кредит?- с иронией уточнила она

– И иронизировать не надо тут. Слова, конечно, звучат несколько формально, но, позволю себе каламбур: такого рода формальность не предполагает рассмотрения формы.
-А что же она предполагает?
– Рассмотрения содержания. И послушай…те, дорогуша, если вы будете задавать бесконечные вопросы, мы не перейдем к делу. Время  же, однако, позднее, так что приступим.
«Какой вздор,- подумала Полина,- как же это все нелепо! Петька проклятый!!!!!»
Но все-таки она заставила себя прислушаться к словам … дознавателя .

-Итак, позвольте уточнить ваши имя, фимилию и отчество.
Он вытащил из-за уха огрызкок то ли пера, то ли карандаша и приготовился писать на каком-то засаленном обрывке бумаги.
– Что же это я, в суде что-ли? Да и ты мне не судья,- обиженно сказал Полина Сергеевна.- И отвечать я тебе не хочу и не буду. Ишь ты, протокол завёл…
– Никто никогда не знает когда наступит его собственный судный день и кто  для кого тогда будет судьёю, – не обидевшись, ответил Петр, – а на вопросы я вас все же настоятельно прошу ответить, чтобы исключить возможную ошибку… чисто информационного характера.
Он внимательно посмотрел на Полину поверх очков, и теперь не показал ей таким уж благодушным. Глаза его на мгновение вспыхнули ярким светом, и Полиной овладел  безотчетный животный страх. Она непроизвольно повернула голову в сторону комнаты, в которой спала Сонечка, и покорно прошептала: « Смирницкая Полина Сергеевна».
– Полных лет?
– Тридцать три.
– Национальность?

Полина посмотрела на него ошалело.
– Ты что же, антисемит?

– Понятно. Сколько раз состояли в браке?

Полина заерзала в кресле и тоскливо уставилась в окно. Потом взяла с подлокотника чашку с чаем (хрустальный бокал там больше не стоял, но стояла удивительно тонкого фарфора чашка с крепким ароматным чаем, который черт знает почему не остывал) и жадно сделала два глотка.
Ей вдруг показалось таким унизительным положение, в котором она очутилась, что ее даже стало слегка подташнивать.
Она сделала еще пару глотков и, медленно повернув голову к черту, четко произнесла :
«Сколько надо, столько и состояла.».
Она посмотрела ему прямо в глаза. Ледяной ужас сковал ее, мелкая дрожь била все тело, но она не отводила взгляда.
Он ответил ей столь же внимательным взглядом, покусывая кончик огрызка, которым заносил данные в протокол.

-Мда, – наконец произнес он, снимая очки.- Ничегошеньки у нас с вами не получается. А, между тем, не откажу себе в удовольствии  напомнить вам, уважаемая, что смирение – это самое главное, понимаете? Все эти несуразные протесты, обиды, недовольства сами по себе  смехотворны. Скажите, что вы сейчас чувствуете? Что мешает вам просто отвечать на мои вопросы без кривляния?

Поля нехорошо усмехнулась. Лицо её перекосилось в насмешливой гримасе.
– Даже и не знаю, что на это ответить. Мои нежелание заниматься душевным стриптизом перед  проходимцем вы ничтоже сумняшеся назвали кривляньем. Впрочем, хочу вас обрадовать: вы не одиноки в этом вашем убеждении, что выворачивать наизнанку душу пред всяким – норма. Сейчас все человеческое общество живет и дышит этим убеждением, так как пришла  огромная мода на демонстрацию своих чувств и на публичное покаяние. Одни с удовольствием развешивают свое дурнопахнущее белье на веревках, скрученных из собственных грехов. А другие не без удовольствия этот аромат грязных трусов и носков вдыхают, доводя себя до наркотического экстаз. Не берусь сказать, какая из этих двух категорий более ничтожна. Я не знаю также, продают ли они душу дьяволу, занимаясь такого рода деяниями, и есть ли у них эта самая душа, но за себя скажу так: объясните мне, товарищ, с какого перепугу я должна держать перед вами ответ? Ваша, прошу прощения, экзотическая внешность не повод для моего самообнажения. Возможно, моя пустоутробная жизнь кажется вам примитивной и лишенной смысла, так что вы даже и не считаете нужным поставить меня в известность о ваших намерениях. Я допускаю также, что скудость моего быта пробудила в вас в некотором роде чувство превосходства надо мной,  человеком, по вашим меркам, несостоятельным и несостоявшимся. Да только что мне от этого? Вы мне не судья, не брат, не сват, но при этом вы самонадеянно  понуждаете меня выказывать вам почтение в силу моего естественного человеческого страха перед вами… или же нет, перед вашим обликом… Ну так вот что я вам скажу без подтекстов: если вы явились по делу, без надсмехательств и куража, то извольте объясниться.

От этой речи Полина раскраснелась, и у нее пересохло в горле. Она взяла с подлокотника бокал ( теперь это был опять хрустальный бокал) с персиковым соком и залпом выпила его.
Она так утомилась  этими разбирателствами и препирательствами, что казнила себя теперь за то, что вообще открыла ему дверь.
«Впрочем,-сказала она сама себе в оправдание,- он все равно проник бы к нам, так что тут уж дело и не в открывании дверей вовсе. Спасибо, что хоть золотым дождем не пролился. А то поди, разберись, каким еще способам незаконного проникновения их учат в их чёртовых школах».
Ей вдруг стало смешно. Она вспомнила мясистую сиськастую Данаю  и тотчас пришла к заключению, что к ней, Поле, тщедушной и неаппетитной, точно уж никто не явится в виде золотого дождя.  Да, честно, говоря, не очень то и хотелось.*

– А если, как говорится, Аннушка уже разлила масло, и вы явились сюда убедиться в моей глупости, зная исход дела, то мелковатый объект для глумления вы себе выбрали, вот что я вам скажу.**
Она, наконец, высказалась и теперь, раздраженная, ждала ответа на свои вопросы.

Черт тёр переносицу, устало закрыв глаза.  Искал ли он аргументы для объяснения или же просто утомился от их никчемной перебраники, Поля понять не могла.
Молчание затянулось, однако у Полины образовалась прекрасная возможность подробно рассмотреть окаянного Петьку. Она не скрывала своего намерения и, выпучив глаза, пялилась на пришельца. Тот сидел за столом в окружении стопок с бумагами словно конторский служащий, водрузив очки на лоб.

Нос –пятаком, рога на башке, весь в черных волосьях. Одет в одежду, которая в коридоре на полу лежала.
Поле страсть как хотелось потрогать его за рыло.
«Вот интересно,- подумала Поля,- кто это ему такой нос придумал? Посмеялась же природа( или уж какой там дизайнер, не знаю) над бесовской силой. Свиньям, положим, такой хрящ нужен, чтобы рыть и вынюхивать все что ни попадя для поиска пропитания. А этому-то зачем? В наказание, что-ли? Могли бы что-нибудь поприличнее сляпать… А то как хрюкнет, так и не угадаешь, черт перед тобой или свинья…»
Чертов Петька, между тем, приоткрыл левый глаз и метнул в Полю злобный взгляд. Она вдруг увидела, что на кухне помутился воздух, словно странная мгла окутала всё вокруг.
Полина метнула взгляд на лампочку, одиноко торчащую посреди потолка, и убедившись, что это не падение напряжения ( лампочка не мигнула и не издала характерного короткого жужжания), поводила носом. Нет, запаха гари она не учуяла, а вулкана и пустыни поблизости  не наблюдалось.
« Ну, при искусственном освещении  потемнение может произойти  от падения напряжения в электроприборе. Это раз. Или от высокой концентрации мельчайших частиц в воздухе. Это два. Или, может, у меня от натуги лопнули глаза. Это тоже вариант. Но я, вроде, не на унитазе щас от запора мучусь…»,- начала было про себя рассуждать она, как черт резко её перебил: «Дура вы набитая, сударыня, причём набитая всяким дерьмом. Прямо воротит меня от вашей тупости. Ваша маниакальное стремление дать объяснение всякому явлению умиляет. Вы тупы как пробка, понимаете? Сам факт того, что перед вами сидит Нечто иррациональное, должен начисто лишить вас  желания рационально объяснять все прочие, происходящие вокруг вас, события. Вы находитесь в зоне сверхчувственного, и ваши дохлые попытки всякий раз установить причинно-следственную связь наводят меня на печальную догадку о вашей беспросветной зашоренности. Однако, всё это мне порядком надоело. Поэтому…»

Чёрт вдруг резко хлопнул в ладони, и с откуда-то с потолка, прямо к Полининым ногам свалилась толстенная книга в черном кожаном переплете. От неё тотчас образовалось пыльное облако приличных размеров, и Поля, не уде

«Энциклопедия нечистой силы»,- медлено процедила она сквозь зубы.
В книге торчала закладка. Поля открыла книгу на заложенной странице.

Итак, она начала внимательно читать. От страниц исходило неяркое сияние, подстветка, так что Полина текст видела ясно.

« Черт домашний/ обыкновенный
(diabolus familiaris/ vulgaris ).
царство – нечистая сила,
класс- духи,
подкласс-злые духи,
отряд-парнокопытные ( при телесном воплощении),
семейство-полорогие ( при телесном воплощении),
род-дьявол,
вид-черти,
подвид-черти домашние ( обыкновенные).
Тварь надмирная.
Самый беззлобный представитель нечистой силы.
Лишь частично (условно) является элементом установленной  темными силами иерархической системы, поскольку имеет право свободного перемещения в рамках этой системы в зависимости от степени греховности мирского существа, с которым он связан.
Может существовать в двух ипостасях: бестелесный дух и телесная тварь. Принимает тот или иной облик в зависимости от конкретной ситуации и мировосприятия человека, темную строну которого он представляет.
Появляется на свет на несколько ( пять-шесть) лет позже, чем конкретный человек, с которым он пожизненно связан. Его явление свету происходит после первого совершенного ребенком неблаговидного поступка. Далее, в течение жизни подкармливаемый человеческими слабостями и грехами черт обыкновенный развивается и достигает размеров, равных размерам грехов  отдельно взятого человека. В отличие от чертей-шептунов ( которые сидят на левом плече и подстрекают человеческую особь на совершение гадостей), чертей – кашеваров *** (которые следят за котлами и сковородками с мающимися в них грешниками ) и прочих подвидов чертей, черт обыкновенный не является провокатором или мучителем, но лишь пассивным отражателем темной стороны человеческой личности. Он постоянно фиксирует в письменном виде все нехорошие поступки, совершаемые человеком, в так называемых « протоколах человеческой срамоты». То есть, попросту говоря, является техническим регистратором человеческой  подлости.
В отделе кадров инфернального царства числится как «служащий по переписи душенаселения».
Накрепко спаян с личностью одного-единственного человека.
Присущ абсолютно всякой человеческой особи  вне зависимости от наличия или отсутствия веры, так как наличие веры не осовобождает от моральной ответственности и не является гарантией отсуствия первородного греха.
По сути своей не злобен, однако известны случаи агрессивных вспышек. Это происходит тогда, когда человеческая особь уходит в несознанку, пытаясь опротестовать сам факт наличия в ней порока, и черт не может вести с ней ( с особью) адекватный диалог на предмет угрызений совести и расставления правильных жизненных акцентов.
Особенную неприязнь питает к людям, тщетно пытающимся адаптировать иррациональное к рациональному мышлению»…
В этом месте Полина демонстративон закашлялась, взяла с подлокотника бокал и отпила соку ( на этот раз это был приятный тыквенный сок, который Полина тоже очень уважала, потому что он не раздражал вечно ноющего желудка),но головы от книги не подняла и на Петьку не взглянула…

… из принципа…

«Обладает способностью перевоплощаться.
По своим физическим показателям ( при телесном воплощении) в большинстве случаев  предаставляют из себя существо с козлообразной нижней частью ( копыта, хвост, волосяной покров). Верхняя часть имеет несколько более слабый волосяной покров, на голове – два небольших костных нароста, покрытых роговым чехлом( рога).
Передние конечности повторяют форму рук человека  ввиду профессиональной деятельности этого подвида чертей. ( Они постоянно заняты письмом).
Носовая часть представлена хрящем, заканчивающимся рыльцем. Расположенные в носовом ходу особые рецепторные клетки позволяют чертям беспрепятственно расщеплять большое количество запахов и при необходимости мгновенно вычленять запах « своего» человека, чтобы найти его в случае, если таковой куда-то запропастился.
Запахи, издаваемые людьми,  по которым черт определяет их местонахождение, зависят от вида греха, которому конкретный человек отдает предпочтение.
( например, чревоугодие имеет удушливо-ванильный запах, уныние- затхлый запах сырого подвала, душегубство- запах горького миндаля, прелюбодеяние-запах совокупляющейся  плоти  и т.д.)
При сильном раздражении и сам черт издает едва уловимый запах серы.
( Из-за миролюбивого характера чертей обыкновенных выделяемый ими запах серы  не отличается особой резкостью, свойственной, например,  чертям шептунам, чертям-кашеварам или чертям-багорщикам****).
Однако, современные достижения в области фармакологии не оставляют надежды на то, что черти смогут сохранить своей естественный, первозданный запах, так как сейчас в подземном мире широко практикуется использование против «дурных» запахов  эфирных масел ладана, обладающих особыми проникающими свойствами. Эти масла  черти с удовольствием применяют в качестве лечебного и косметического средства по уходу за кожей  морды и тела.
В исключительных случаях, при возникновении непредвиденных ситуаций, черт обыкновенный может принимать облик, отличный от козлообразного.
Однако, превращение в волков, собак, змей и т.д. является по большей части прерогативой других подвидов чертей.
Находится в дальнем родстве с самим прародителем зла, о чем свидетельствует генетическая предрасположенность к хромоте и неудержимая тяга к изделиям из конской кожи.
Черт обыкновенный является к человеку для разговора в момент, который сам определяет. Он наделен полномочиями решать самостоятельно, когда вызвать человека « на ковер». В течение жизни человека чёрт является пред ним минимально два раза. Верхняя граница – по договоренности.
И хотя в собственной епархии он наделен полномочиями лишь констататора свершающихся фактов с правом  ненавязчивого обсуждения, при появлении же  перед человеком черт обыкновенный, как правило, представляется независимым аудитором, явившимся для сверки баланса хороших и дурных поступков.
Делает он это не для пущей острастки, но для того, чтобы изначально дать человеку установку на суть разговора.
После посещения «своего» человека черт обязательно должен сдать в бухгалтерию подотчетный документ, в котором строго дословно будет запротоколирован весь ход беседы с приложением фотографий допрашиваемого, с его оценочными суждениями и заключением самого аудитора.
Заключение аудитора ( ревизора) рассматривается на общем собрании нечистой cилы в преисподней. «Дела» наиболее отличившихся хомо сапиенсов попадают на стол Главному. Изучив их, Сатана является к таким личностям собственной персоной, поглотив собой черта домашнего и, таким образом, упразднив его функци и преумножив собственные.
Силой своей власти и мощи он отлучает от человека его ангела-хранителя, а затем целенаправленно превращает избранного человека в законченного злодея.

С ангелом -хранителем «своего» человека черт обыкновенный находится в отношениях « холодной войны», которые при желании даже можно назвать нейтральными, поскольку оба понимают и принимают неизбежность присутствия в человеке apriori светлой и темной составляющих. Дело каждого из них- отстаивать свою позицию в течение жизни человека. Случаи открытых столкновений между сторонами  редки.»

-Ну и ну, – закончив читать, протянула Поля и подняла, наконец, глаза.
Петька спал ( или притворился спящим?!). Он вальяжно развалился  на угловом диванчике, сложив руки на животе и тихонечко посапывая.
Поля решительно захлопнула энциклопедию, страницы опять выпустили пыльное облако. Поля опять чихнула.
Чёрт вздрогнул от неожиданности (значит, его всё-таки сморило), а потом сладко потянулся, издав при этом восторженный рык.
– И снова здравствуйте, мадам! – почему- то радостно сказал он,- давненько не виделись! Я вот соснул маленько, а то вы меня, прямо скажем, притомили вашей… эээээээээээээээ …. тупоголовостью!
– Бонжур, – недовольно буркнула Полина Сергеевна. Она обалдела после прочитанного и пыталась сейчас понять по какой такой причине у неё схлопнулось сознание.
А иначе как объснить это наваждение?!
Энциклопедия куда-то пропала, а у Поли осталась только пыль на ладонях.
– Ну-с, начнем,- сказал чёрт.- Вы ознакомились с целью моего визита, а теперь приступим к уточнению деталей.
В кухне опять вдруг стало светло.
Поля приметила, что у чёрта на локтях теперь красовались тёмно-синие атласные нарукавники, и это её особенно неприятно опразило.
Он вновь вытащил из-за уха обглодок карандаша и вновь собралсялся что-то записывать на замусоленном обрывке бумаги.
-Итак,- сказал он, ,- приступим к уточнениям.- Поскольку у вас по отношению ко мне возникла проблема с доверием, я буду просто перечислять известные мне факты. А вы кивайте головой в знак согласия.
Поля нехотя кивнула.

– Вас зовут Смирницкая Полина Сергеевна. На сегодняшний день вам  полных тридцать три годв. Вы имеете дочь пяти лет по имени Софья. Дважды состояли в законном браке. Дважды разведены…

Полина застеснялась, но кивнула. «Твоя взяла, гад, – подумала она,- смолчу. Послушаю твою пустую болтовню: вдруг чё умное услышу».

… Проживаете по адресу : ул. Терешковой 3. Кв.62.
Неофициально являетесь сотрудницей заборостроительной фирмы. Официально – лицо без определнного места работы. Прибыли в Московскую область из городка на Южном Урале, регистрации –  ни временной,  ни постоянной- здесь не имеете. Лимита, то есть.

– Совершенно верно,- ответила Поля.
А чё отнекиваться-то? Судя по прочитанному в энциклопедии этот подлый наймит всё знает.
Тут уж вороти морду – не вороти….

– Тэк-с… Значится, жилплощадь снимаете без официального разрешения властей, то есть по знакомству, а ещё точнее – подпольно.

« Экое слово употребил… Подпольно… Ещё бы и партизан сюда приплёл, штазист проклятый!»
– Молчать, -вдруг рявнул чёрт.
-А я и молчу,- миролюбиво ответила Полина,- а мысли чужие, как и письма, читать негоже.
-Ты меня ещё поучи, – ещё больше разъярился чёрт, затем, взяв себя в руки, продолжил, – итак, сейчас мы будем с вами детально разбирать вашу жизнь. Основная цель моего присутствия здесь – на основе конкретных примеров сопоставить количество хороших и дурных поступков, совершенных вами, уважаемая, и установить их соответствие в процентном отношении.
Посмотрите внимательно. Передо мной – по правую руку и по левую – на столе лежат две стопки протоколов. Слева-протоколы дурных дел, совершенных вами, справа-хороших.
Полина, завороженная, смотрела на стопку, расположенную слева. Высота её была равна высоте правой стопки, но не это её сейчас интересовало. Она думала не о том, что сделала, возможно, много хороших дел, но о том,  сколько гадких дел она уже успела понаделать за свою, в общем-то, не очень длинную жизнь.
– А что же там, можно услышать? – неуверенно спросила она, указав пальцем на левую стопку.
– Отчего же нельзя?
Тааааааааааак, вытаскиваю наугад.
Черт вытащил из самой середины листок, сдвинул очки со лба на глаза и начал громко читать.
( При этом верхняя часть стопки задрожала, а потом рухнула  вниз, однако, в несольких снатиметрах от пола листки вдруг резко взмывали вверх и возвращались на прежнее место, оставив таким образом неизменными вид и высоту левой стопки).
Однако и это вовсе не впечатлило Полину Сергеевну.
Сейчас она жажадала лишь  узнать, что  же такого уж скверного она понаделала, откуда такой солидный перечень  пакостей.
Её охватило невероятное возбуждение, она лихорадочно облизала губы и постаралась сосредоточиться на услышанном…

…. из детского сада с высокой температурой. Госпожа Смирницкая уложила дочь в постель и вызвала «Скорую помощь». Высокая температура и, как следствие, судороги  ребенка  возникли в результате применения  некачественной вакцины в период плановой вакцинации в детском дошкольном учреждении. «Скорая помощь» приехала через пятьдесят пять минут и двадцать шесть с половиной секунд. Госпожа Смирницкая к этому моменту связала дочь простынями, чтобы у ребенка не порвались мышцы. Как только бригада «Скорой помощи» переступила порог её жилья,  госпожа Смирницкая полезла  в драку. С воплями « убью, падла» она вцепилась в волосы врачихи, а затем, визжа на весь девятиэтажный дом, стала лупить пожилого человека по лицу. В результате продолжительных и кровопролитных боев её ( фигурантку дела) еле-еле  отодрал от врачихи молодой фельдшер, который и сам был покусан взбесившейся матерью. В качестве трофея в руках у фигурантки остался клок крашеных волос докторши и её же шиньон…

Полина Сергеевна покраснела. Она нервно дернула плечами и почувствовала, что у неё заныл желудок. Она машинально приложила ладонь к животу и опустила глаза.
Но в следующий же момент подняла вдруг голову и сказала, переводя взгляд с левой кучи бумаг на правую: «Так их же размер примерно одинаковый, какое процентное соотношение вы хотите определить? Здесь 50х50. Даже на глазок видно».

– Самая умная, да? Думаешь, умнее других? Что ж, и таких мы видывали-перевидывали. Все сначала умничают, а потом под тяжестью улик всё равно сдаются…
Так что ты скажешь по существу вопроса? Ты лупила или нет пожилую женщину по лицу? Давай, оправдывайся, если  хочешь жить и умереть порядочным человеком… Авось зачтется.

Полина Сергеевна опять покраснела.
– Ну, я действительно немного вышла из себя, – медленно начала она,- они приехали почти через час, а она, падла эта, мне и говорит с порога: « Я не ракета, чтобы летать… Вас таких много, а я одна…» В общем, это было 8 марта вечером, от неё разило спиртным … А у Сонечки начались судороги на фоне высокой температуры… А она говорит: « Бог дал-бог взял.» А я ей отвечаю: « ну зачем вы так выражаетесь?»

– Вы, мадам, существенно приукрашиваете действительность или, проще говоря, бесстыдно врёте, потому что ваш ответ на реплику «Бог дал- бог взял» был следующим: «Сейчас я тебе покажу, сука пьяная, кто кому чего дал и кто у кого чего взял… Молись преред смертью, ибо я тебя сейчас порву в клочья»…
Поля пристыженно замолкла… Может, она чего такого тогда и ляпнула, но память отчаянно выплевывала этот промежуток времени. Стресс сожрал воспоминание. Естественная реакция организма.

– А знаете ли вы, уважаемая, что через несколько дней после данного события у этой дамы врача – по вашей милости – случился инсульт, который уложил её в постель на долгих полгода. А ведь она является единственным опекуном своей малолетней внучки, родители которой погибли в автокатострофе. В случае смерти бабушки девчушке была уготована судьба детдомовского воспитанника…

Поля равнодушно молчала. Эта часть разговора её не тронула. Ну то есть совсем не тронула. Никак. Если бы эта тётка попалсаь ей ещё раз, то Полина с удовольствием бы начистила ей физиономию с ещё большим рвением.
Она прикрыла глаза и откинулась на спинку кресла. Она не дремала и не размышляла, а просто ждала следующего вопроса.
-Значит, вы не отрицаете факт случившегося?
-Нет, не отрицаю…
– Вы признаете себя виновной в совершении противоправных действий в отношении пожилой женщины?
– Нет, не признаю…
– То есть вам не стыдно за ваше поведение и вы не раскаиваетесь в том, что так развязанно вели себя?
– Нет. Не раскаиваюсь…  Я знаю, что гнев-это постыдный грех.. Я понимаю, что я поступила нехорошо, а, может, даже и плохо, но я не раскаиваюсь…
– То есть я делаю пометку в вашем досье, что вы не испытываете угрызений совести?
– Абсолютно никаких…
– Ага, ага,- сказал Петька и чиркнул огрызком на листке какую-то галочку..

– Эффек бабочки,- глухо сказала Полина. – Вряд ли можно предсказать последствия воздействия на  хаотичную систему. Это известно каждому школьнику. Если бы моя дочь не пострадала  от некачественной прививки, то перед внучкой этой бабы не замаячила бы перспектива стать детдомовкой. Я со своим мордобоем вообще здесь звено промежуточное.
– Однако, голубушка, поскольку, как вы справедливо заметили, всякая система состоит из отдельных звеньев, то за события вашего звена отвественны именно вы, и существует вероятность, что ваша добрая воля предотвратила бы возможные негативные последствия…
-Бред, -зло поморщилась Полина,- разум не является обязательным  условием существования системы. Хаотичная система состоит из множества разнородных элементов, результаты влияния на которые предсказать не представляется возможным. И от доброй воли здесь мало что зависит.
-А зачем же вам так уж хочется рассуждать о системе в целом? Вы отвечайте за свой, так сказать, участок. Вы насвинячили на ввереной вам территории…
Итак, я спрашиваю вас в последний раз: вы раскаиваетесь ?
Петька вдруг слегка подмигнул Поле ( или это ей  почудилось?), словно пытаясь подбодрить её и, натолкнув на правильный ответ, защитить от невидимого соглядатая.
-Я ешё раз повторяю для особо назойливых: я не испытываю угрызений совести,- упрямо ответила Поля. – Рассматривать объект отдельно от субъекта, на который было направлено противоправное действие, незаконно…
-Ну-ну… Что ж, тогда продолжим,- голос Петьки слегка дрогнул и в нем как-будто бы угадалось сожаление.

Он вытянул следующий листок. Полина приготовилась слушать, устало потирая виски.
– Вам плохо?- участливо спросил Петька.
-Да, у меня начались голодные ночные боли в желудке,- поморщившись, вяло произнесла Поля,- мне бы что-нибудь перекусить. Давайте, пожалуйста, прервемся, у меня в холодильнике есть суп, я подогрею. Вы едите рыбный суп?
Она сделал движение, чтобы встать, но черт остановил её жестом, и  Поля осталась сидеть в кресле. Перед ней вдруг возник маленький деревянный столик. На столике стояла широкая тарелка с картофельным пюре и паровой рыбой, посыпанными ароматной зеленью, а рядом – стакан с киселем. Поля  взяла изящные столовые приборы, лежащие на салфетке, и начала аккуратно есть.
– Ты не торопись, ешь маленькими кусочками,- назидательно сказал черт.
Полина перевела на него взгляд и ахнула.
Он тоже ел. Перед ним стоял  тазик, наполненный картофелем фри. Около тазика же, на небольшом подносе лежа целая гора жареных сосисок. Петька, блаженно закатив глаза, опустил руку в тазик, выхватил оттуда горсть золотистых хрустящих стружек картофеля и нарочито замедленным театральным жестом отправил их в рот. Затем подцепил вилкой сразу парочку сосисок и надкусил их с аппетитным хрустом.
– Не очень-то здоровая пища,- пробормотала Поля, с вожделением поглядывая на картофель фри.
– Да брось ты, честное слово, – хохотнул довольный Петька. –Я отражаю лишь твои тайные желания. Тебе же чертовски хочется всего этого потрескать, верно? Но тебе нельзя. А всё равно хочется. Ты же умная девочка и всё прочла в книге, верно? Ты, Поля, пойми, я – это часть тебя … Вот ты думаешь, что разговариваешь сейчас со мной? Ошибочка-с… Сама с собой… А твоя навязчивая идея о шизофрении лишь доказывает, что ты мыслишь сплошными штампами, то есть находишься в плену собсвенных стереотипов. Увы…
Важно, чтобы ты поняла: не вражина я треклятая, а лишь отражение твоих темных делишек.
-Каких-каких делишек?- переспросила Поля, тщательно пережевывая рыбу.
– Темных, вот каких, ты что же, оглохла?
-Аааа… А я-то подумала….
– Дуркуешь?- с подозрением спросил черт.
– Дуркую,- вздохнула Полина. А потом, подумав, добавила:
-А чё ещё делать?

Кисель оказался клюквенным. Поля запила съеденное.
– Спасибо. Всё было очень вкусно и  как подобает : диета номер 5 «а». А почему ты не смог превратиться в пуделя?

Петька какое-то время молчал, потому что его рот был набит картофелем фри и очередной сосиской. Он отчаянно пытался всё прожевать и проглотить.
Поля терпеливо ждала. Боль в желудке утихала.
Петька, наконец, насытился. Пустые тазик и поднос исчезли, а на их месте появился большой стакан с молочным коктейлем.
-Из Макдональдса,- подмигнув Полине, сказал Петька и потянул питьё из трубочки.
Поля облизнулась и отвернулась.
– Я не мог превратиться в пуделя, потому что мне это не по силам и  не по статусу, ясно?
Поля неопределенно пожала плечами.
Петька опять потянул коктейль, и Полина учуяла легкий запах ванили.
– Ты, Поля, сколько раз «Фауста» -то читала?
– Три раза на русском и один на немецком.
– Вот, видишь, в общей сложности 4 раза. И даже на языке оригинала. Тут бы тебя и похвалить надо, ан нет: дурой ты была до прочтения, дурой осталась и после…
Поля насупилась и подумала, что ежели он ещё только раз так её обзовет, она начистит
сопатку и ему, равно как той старой стерве.
– Ну ты уже вообще озверела,- озорно улыбнулся ей Петька.- Не, ну с каким сложным материалом приходится работать!!! Одни сплошные риски… Народ так и норовит в бубен двинуть… Надо будет в конторе заявление написать, чтобы мне молоко выдавали.. за вредность…

Он зычно захохотал. Вид у него теперь был сытый и довольный. Наверное, его рассмешила собственная шутка, которая не показалась Полине такой уж остроумной.

Она вдруг пожалела, что спросила его про пуделя.
«Что, в самом деле, со мной такое?- с укорила себя Полина. – Отчего мне так хочется задавать пустые вопросы? Ответ же напрашивается сам по себе: suum cuique. Можно ли самонадеянно полагать, что явившаяся без приглашения к тебе в гости собака окажется пуделем, если сама- то ты лишь пыль придорожная, то есть, прямо скажем, далека от доктора Фауста и в образованности и в пытливости ума?»

Поля вдруг четко процитировала :
« Habe nun, ach! Philosophie,
Juristerei und Medizin
Und leider auch Theologie
Durchaus studiert, mit heißem Bemühn.
Da steh ich nun, ich armer Tor,
Und bin so klug als wie zuvor!
Если уж он считал себя глупцом, то какого порядка величина в этом мире я?
Нескромно всё как-то с моей стороны… Спасибо, что этот дохляк  хоть в дворнягу смог превратиться… А то бы жался к ногам серой крысой…Брррр… »

Крыс Полина боялась до потери сознания…

-Именноооооооооооо!
Вот видишь, Поля, сама ты на свой вопрос и ответила. За это очень даже хвалю.
Мы с тобой в философские дискуссии пускаться теперь не будем, потому что у меня уже нет  времени, а у тебя уже нет сил. Скажу же тебе я вот что: твоя изумительная память и любовь к изящнной словесности коверкают твое воображение и оказывает тебе тем самым медвежью услугу. Ты мыслишь привнесенными образами,  в избытке полученными из прочитанного, что искажает самостоятельное мышления. Рабское преклонение перед красотой слова  и впечатлением образа сформировали в тебе  догматизм, который лишает тебя возможности воспринимать собственную жизнь вне вымышленно- книжного контекста…
Ты обезянничаешь мне на потеху: то за обмылок схватилась, чтобы круг очертить, то чеснока в бюстгальтер насуешь. Где ты этого всего понахваталась?

-Хоть бы петух какой  прокукарекал, – сердито сказала Полина, – а то мочи уже нету оскорбления слушать…
– Ну насмешила, так насмешила,- опять развеселился черт.-Да какие же здесь петухи? Здесь, в каменном мешке спального района?
Если только дохленькая курица у кого-нибудь в морозильнике закудахчет!!! А насчет времени, это ты верно заметила. Теперь уже далеко заполночь, пора закругляться.
Давай, валяй, может, тебя что-то особенное интересует…
-Послушай..те, – вдруг торопливо и взволнованно заговорила Поля,- я понимаю, что вы должны бы ещё множество вопросов задать, ну в том смысле, раскаиваюсь я или нет и всё такое… Но я всё отдаю вам на откуп. Ну поставьте какие-нибудь галочки, всё равно какие, я не убийца, не вор, но за мной, конечно, тоже есть грехи. Я могу, например,  банку апельсинового мармелада с чёрным хлебом зараз слопать. Это мерзкое чревоугодие… Но это, конечно,  только когда я здорова, а здоровой я бываю очень редко… да не в этом суть… Я себя не оправдываю… Но у меня вопрос совсем другого рода, можно?

-Ну давай, давай, валяй…

-Скажите, а если бы Берлиоз раскаялся?

– ??????????????????????????????????????!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!

– Если бы, убоявшись, воскликнул, – продолжала Полина, не обращая внимания на петькин яростный рык,- « Господи, прости меня грешного, верую я и в тебя и в сына твоего Иисуса. Заблуждался я, а теперь горько раскаиваюсь!!!» Скажите, разве тогда был бы он пощажен , если Аннушка уже всё едино разлила масло у вертушки?

– Опять за своё??????????????????!!!!!!!!!!!!!!!!- взвился Петька.- У тебя что, вообще сознание попуталось?
Каким же местом ты думаешь? Ну как мог этот дурацкий догмат Берлиоз произнести подобное? Высокомерие духа и надменное начетничество были его низменным уделом. Как, единожды овладев иллюзорной истиной, которая, кстати, безоговорочной была лишь для него одного, он мог вдруг отступить от своих Вечных догм? Вот тебе ответ: никак!!! И не потому его догмы были пагубны, что он отрицал очевидное, а потому, что слепо и бездумно отрицал, похваляясь обрывочными  знаниями, пропущенными через мясорубку собственного мировоззрения и превращенными  в собственную религию самого низкого пошиба! Но самое отвратительное его заблуждение заключалась…
– Ага, да, я это всё понимаю, конечно,- нетерпеливо и с какой-то несдержанной досадой перебила Полина Сергеевна, – ваш назидательный ликбез в данную минуту лишь беспощадно поглощает наше драгоценное  время… Не тратьте его на банальности… Я совсем  не о том…
С ним всё было предрешено. Когда иностранный консультант восседал с ними на скамейке, он уже знал, что Михаилу Александровичу оставалось жизни с гулькин нос. Зачем же Он устроил этот цирк? Да, вот я, наконец, сформулировала вопрос, едва разобравшись в хаосе своих мыслей: зачем Он устроил этот балаган с ряжеными? Участь надменного раба была уже решена, но Господин захотел покаяния? Но оно бы уже совсем  не решило исход дела… Или потехи?
И если покаяния, то кто он такой, чтобы перед ним каяться? А если потехи, то его жесткосердечие значительно превосходит его наносное благородство, потому что унижать слабых – не есть удел сильных.
Дорогой костюм, червонного золота портсигар, иностранный акцент – всё чин чином, как у благородных… La noblesse oblige…
И такая плебейски низменная цель : ткнуть носом нерадивого в его же нерадивость…
Какое-то шутовское кривляние…
А один только шантаж страхом смерти чего стоит?!.
Унизительный, жестокий!!
И глумление, бесконечное глумление пусть над неразумными, чрезвычайно глупыми, но живыми, я подчеркиваю- живыми, людьми!!!
Я, мол, высоко сижу, далеко гляжу…

Да вот я и не оправдываю этого болвана Берлиоза!
Что может быть отвратительнее для жалкой природы человека, чем желание  превосходства и власти над равными себе?!
Но он, глупец неразумный, не ведал, что творил, по естественой природе своей изнчальной порочности и ограниченности в мировосприятии.
А тот, в дорогом костюм, самопровозглашенный судья? По статусу ли ему было метание бисера перед свиньями? И как

 

Часть вторая.

Итак, Полина Сергеевна нехотя вошла в дом и нерешительно остановилась в маленьком коридоре.
За узкой дверью, ведущей на второй – недостроенный – этаж, раздался грохот.
Полина оттянула щеколду, рывком открыла дверь и едва успела отскочить в сторону.
По крутой лестнице к ее ногам кубарем скатился черт.
“ЗдорОво, ПетрО”,- усмехнувшись, сказала Полина.
Черт, обхватив колено и громко охая, катался по полу.

Красный берет его с кокетливо вышитыми черным бархатом цветочками съехал на глаза, а перо, призванное по замыслу дизайнера украшать эту нелепую клумбу на голове и придавать ее хозяину солидный вид, торчало не сбоку, как положено, а спереди, словно дуло у пушки.

“Ты так все явки провалишь,- медленно сказала Полина, оглядываясь по сторонам.- А ну как соседи сбегутся на твои вопли? Лето на дворе, окна – настежь. И что я им скажу тогда? Что это черт с чердака свалился?”

Черт перестал кататься. Он  вдруг стих, распластавшись на полу.
Полина Сергеевна подождала-подождала, пока он подаст признаки жизни, а потом, осторожно переступив через него, прошла в кухню и села пить чай.
Воткнула в розетку шнур от самовара ( она еще не прибирала после отъезда дочери и мужа), плеснула заварки в чашечку. Воды в самоваре было-чуть, и он скоро запыхтел.
Полина вожделенно развернула “Красную шапочку” фабрики “Красный Октябрь”.
Съела конфету, а потом с удовольствием вытерла шоколадные губы левым рукавом блузки. Затем  развернула «Мишку косолапого», съела и вытерла шоколадные губы правым рукавом блузки.
Потом медленно, с нарочито громким хлюпом, потянула губами чай из чашечки..

“Вот ты, Полина, меня, конечно, извини, но изменилась ты мало. Всё-бы тебе поперек делать да детские комплексы тешить. И выглядишь – пугало пугалом..
Руку -то подай, а то я встать не могу. Колено сильно зашиб”, – услышала она, наконец.

Полина помедлила, затем нехотя вернулась к распластавшемуся телу.
Присела, выдернула торчащее перо, склонилась  и приподняла надвинутый на глаза берет.
На нее уставился желтый глаз.

– Guten Tag ,- еще раз поприветствовала Полина черта, протягивая ему руку. – Опять припёрся… По ушам ездить… Ой, а пузо-то отрастил…
Поля  легонько ткнула кулачком в отвисшее брюшко.

-Это не пузо,- серьезно  сказал, с трудом и не без полиной помощи поднимаясь, чёрт,- это твои грехи…

Он, наконец, поднялся и проковылял, опираясь на полино плечо, на кухню. За спиной у него висел  огромный кожаный ранец. « С протоколами»,- обереченно подумала Полина. Свалившуюся с головы беретку чёрт крепко сжимал в свободной руке.
Полина наскоро смела со стола грязную посуду, накрыла стол по новой: ну там салатики, нарезочку, фрукты.
Вытащила бутылку шампанского из ведёрка со льдом.
– Это всё для меня? – приятно изумился Петька.
-Да, а что же… Вот и блузочку прикупила, нарядилась… Между прочим, стоит 300 Евриков… Дорого, но ради тебя на всё готова…
– Красава, – ехидно сказал чёрт, разглядывая грязные зеленые разводы на «праздничной» одежде Поли,- постаралась уж для гостя. Преотличненько выглядишь. И деньжат не пожалела.
– Ага, ага,- закивала Поля.
-Ну откуда вот ты такая взялась?- укоризненно спросил Петька.- Опять дуркуешь? Вот и по грядкам аки коза скакала, чтобы привести сбея в неподобающий вид. Какой-то подростковый бунт. Горе, прям, с тобой.
– А у тебя подобающий вид,-  парировала Поля,- беретка бабская на башке… С цветочками… Курам на смех. В какой навозной куче ты откопал этот дизайнерский изыск?
– Мне не положено явлаться на службу без униформы,- напыщенно и слегка обиженно ответил чёрт. –По уставу я обязан явиться к клиенту в форме произвольного покроя в обязательной черно-красной гамме. С обязательным головным убором. Эту беретку я купил в секонд хенде на привокзальной плащади городка, через который к тебе добирался. Мужских подходящих не нашлось, поэтому я вынужден был приобрести данный берет в дамском отделе.
– Ты что-же, любишь… того… женщиной переодеваться? – изумилась Полина.
Зря она это сделала. Чёрт вскочил, тут же, впрочем, схватившись за больное колено и со стоном осев на свой стул, возмущенно завопил:
– За кого же ты меня… Я тебе не мальчик… Трансвеститом обозвала!!!!!!!!!
Он ещё недолго попыхтел, но почему-то без особого энтузиазма. То ли сильно устал, то ли несильно обиделся.

– Давай перекусим, ПетрО,- миролюбиво предложила Поля,- ты, как я поняла, всё с тем же…
– Правильно поняла, с тем же… 15 годков с тобой не виделись…
Они замолчали. Чёрт неуклюже снял с плеч тяжелый ранец, задвинув его под стол и под столом же расслабленно вытянул ноги.
Полина положила на чистые тарелки еды. Закусили молча.
Чёрт выстрелил в потолок пробкой от шампанского.
-За нас… с тобой…- сказал он и залпом осушил бокал.
– Да куда уж мне… без тебя-то,- ответила Полина Сергеевна и пригубила шампанское, которое не очень уважала.
Дальше опять ели молча.
Чёрт, наконец, заморил червяка.
– Спасибо, Поля, не оставила умирать от голода, а то ведь дорогая дальняя была. Занесло тебя… к чёрту на кулички.
– Долг платежом красен,- просто ответила Полина.- Ты меня тоже когда-то выручил.
–  Не болеешь сейчас ?
– Вроде, отпустило. Не знаю, правда, на долго ли.
–  Ну и то дело, а то постоянно в болезни жить – тяжкая доля.
–  Да я не жалуюсь. И давай без предисловий и церемоний распаковывай свой сундук, который на хребтине приволок. Чего я там поначудила за 15 лет-то…
– Если бы ты, уважаемая , хоть на секундочку могла представить, как мне досталось в прошлый раз на собрании за отчёт о проделанной работе, ты была бы со мной полюбезнее…
–  Ну?- улыбнулась, наконец, Поля.
– Баранку гну! Знаешь, с какой формулировкой мне объявили выговор?
– Ну?
– Баранку гну! Заладила!
За «дешевый популизм и либеральное заигрывание с элементами непозволительного снисхождения к грешнику ». Как тебе?
– Ух ты,- совершенно искренне восхитилась Полина,-  лихо закручено!
– Да ещё, веришь, вычли их зарплаты деньги, истраченные на хавку из «Макдональдса». Сочли это, видите ли, выпендрежем. У нас только еда из нашей местной столовки оплачивается фирмой. Типа, производственные расходы. А остальное-за свой счёт. Обидно даже, хотя всё понятно: сокращение бюджета и так далее. В общем, всё как у всех. Контора экономит. Кризис, он и в Африке кризис.

Опять помолчали.

– Слушай, я тебя на этот раз так долго разыскивал,  что перед допросом хотелось бы немного  передохнуть.

«  37-ой  год какой-то,- с неприязнью подумала Полина, – опять пытать начнёт».
Она невесело вздохнула.

-У тебя здесь деревня, свежий воздух, тишина, так что выйдем-ка во двор, пройдемся,- продолжал, между тем, Петька.- Да и ломота в колене у меня, смотришь, уймется.

Он тяжело встал из-за стола и, прихрамывая, направился к двери.

Они вышли в сад.
Полина Сергеевна заметила, что он постарел. На голове образовалась  плешь, походка потяжелела. Да и брюхо появилось.
С тем, что его брюхо – её грехи, Поля согласна не была.
«Как же так,- думала она,- спереди, в брюхе – грехи, сзади, в огромном ранце- грехи. Я, что же, хуже других? Получается, что я больше не Поля, а один сплошной грех. Обидно».
– Да не принимай ты это всерьёз,- засмеялся Петька,- это шутка, про пузо-то…

Сад гостеприимно принял их в свои прохладные объятия.  Дикий и заросший, он притягивал своей естественной природой, создавая у путников иллюзию свободы. Там  невзначай даже можно было потеряться, блуждая от одного старого дерева к другому.
Два гусака, разгуливающие по саду, завидев пришельцев, вразвалочку направились в их сторону.
– Я что-то не очень хочу с ними встречаться,- честно признался Петька,- они того…щипаются больно.
– Это точно,- засмеялась Полина,- щипаются они больно. Особенно за задницу!
Она пошла навстречу вытягивающим шеи гусакам.
– Да не боись ты, это Мартин и Нильс, самые миролюбивые гуси на всём белом свете,- обернувшись, опять засмеялась Полина Сергеевна.
И увидела, что Петьки рядом нет. Покрутив головой и пошарив глазами по кустам и деревьям, Полина обнаружила его сидящим  на макушке самой высокой яблони.
– Что ты там делаешь?????- изумилась она.
– Избегаю производственных травм. Мне страховку не оплятят. А на твоём месте я бы пересмотрел свои отношеня с гусями.
– Слезай, слезай, я их отгоню.
Полина громко хлопнула в ладони. Гуси недоуменно замерли на месте, а, затем, развернувшись, обиженно поковыляли в другую сторону.
– Хороший гусь – зажаренный гусь, – в ухо сказал ей чёрт. И Полина подпыгнула от неожиданности, потому что никак не могла привыкнуть к его привычке молниеносно- вопреки законам физики и здравому смыслу – менять место дислокации.
– Гусей моих не тронь,- серьезно сказал Полина.- Я этих шуток не понимаю.
– Да знаю я, – отмахнулся Петька,- это я просто так, к слову. Чудачка ты, Поля. Ребячество какое-то. Ну скольких ты спасёшь?
– Тебя не касается, – огрызнулась Полина.- Моя животина.
– Да не серчай ты так. В мою компетенцию это не входит. Я не по гусям и овцам.
– И на том спасибо, – насупившись, ответила Поля.

Гусей второй год подряд она получала в подарок на Рождество от любимого мужа. С октября вся деревня записывалась в очередь к местному бургомистру на получение общипанных гусей к Рождеству. Бургомистр и его семья имели крестьянский двор, который обеспечиывл мясом всю деревню. Поля тоже записывалась, но получала в подарок живых. Бургомисторова жена очень даже радовалась такому повороту событий, потому что полиных гусей не надо было потрошить и общипывать. Зато цена та же.
И Поля тоже очень даже  радовалась такому повороту событий, потому что её гуси были живы и здоровы и гортанно орали на всю деревню своё веселоё «га-га- га». Необщипанные и невыпотрошенные. Поля пасла их, подстегивая прутиком, и гладила за длинные гладкие шеи.
Поселившись в деревне, Поля ещё меньше стала понимать людей, чем прежде. Она постоянно ставила себе это в вину, но изменить ход дела не могла.Она долго размышляла, что же с этим делать, а потом, хитрюга, придумала второе спасительное слово. Первым спасительным, как известно, было самой себе сказанное в нужный момент слово «дура».
Оно волшебным образом спасало Полю от кривляний.
Вторым же словом, чудодейственную силу которого она покорно признала, было слово «хронофаг». Полина полюбила этой слово всей душой, хотя в глубине этой самой души понимала, что оно является лишь беззастенчивым оправданием её нелюдимости.  Но тут уж изменить было ничего нельзя: слово вызывало у Полины бесконечное уважение своей непостижимой ёмкостью, легко вбирая в себя совокупность полиных суждений, стремлений, поступков.
« Тебя послушать, так вокруг тебя одни пожиратели времени,- сказал однажды озабоченно муж.- Тебя беспощадно всасывает черная дыра одиночества».
« Глупости,- возразила Поля,- я уже не девочка и вправе выбирать себе образ жизни. По крайней мере, я честна по отношению к окружающим».
Однажды, заскучав от постоянного зырканья по сторонам, она неожиданно для себя подняла голову вверх. И увидела прекрасное, полное тайн и заманчивых видений, небо. С тех пор её страстно манила высота. Поля жадно начала читать, навёрстывая упущенное в молодости, и упоенно познававала те стороны жизни, которые, увы, были долго от неё сокрыты.
« Ах, как глупо было с моей стороны так бездарно разбазаривать время,- с сожалением думала она, вгрызаясь в очередную книгу по философии или разглядывая ярко сияющую в бархате ночного неба W кассеопеи .- Жизнь так многоообразна!»
Но в пылу утоления интеллектуальной  жажды Полина Сергеевна беспечно не заметила подкрадывающейся опасности: книги и природа давали ей такую остроту впечатлений, которую живые люди дать, увы, не могли. Она стала постепенно удаляться от людей, сначала делая это неумышленно, а затем вполне даже себе с умыслом.
Однажды, на очередной какой-то праздник, она получила от мужа давно желанный подарок: сборник сочинений  Бонхёффера. Вооружившись словарём и чашечкой свежесваренного эспрессо, Полина Сергеевна в небывалом возбуждении и предвкушении засела за чтение. Она уже открыла первую страницу первого тома, дрожа от удовольствия, уже хрустнула свежими страницами полученного в подарок же немецко-русского философского словаря, как вдруг в окошко постучали. Полина невольно скривилась, встала, открыла дверь. Пришла соседка с маленьким сынишкой.
И начала с жаром рассказывать про другую соседку, которая, сволочь, родила двойню, а вопитывать не хочет.
« Как это: не хочет?»- рассеянно спросила Полина, с нетерпением поглядывая в сторону рабочего стола. Едва ли она сообразила о ком идёт речь, но роковую ошибку, тем не менее, совершила.  Ненамеренно заданный вопрос стоил ей двух часов свободного времени. Сокрушаясь о потерянном времени, в следующий раз она уже не проявляла подобного легкомыслия. Искусно сворачивая речевые обороты и уплощая мысли, она виртуозно выстраивала великую китайскую стену между собой и соседкой, оставляя, тем не менее, узенький лаз для необходимого общения в дальнейшем. Людей обижать она не хотела, но себя, любимую, ей тоже было жаль.
« Неизвестно, сколько мне отпущено, – оправдывала она себя , – и уж как не хотелось бы, чтобы последней в моей жизни была новость, полученная от соседки слева, что соседка справа, сволочь, по какой-то только её ведомой причине не хочет воспитывать своих близнецов. Почему она, ксатит, сволочь?  И откуда у неё близнецы? Она что же, замуж вышла? Или это та, другая, вышла, а эту бросил её тракторист?»
Полина Сергеевна со стыдом ловила себя на мысли, что флору и фауну земли Бранденбург, в которой она имела честь ныне проживать, она выучила почти назубок и на латыни и на немецком, а вот имена соседей может впомнить едва ли. Впрочем, и здесь были исключения. С семьёй бургомистра они тепло приятельствовали ( наверное, потому, думала простодушно Полина, что им нет необходимости возиться с моими гусями перед Рождеством). Маленькие девочки соседей напротив тоже частенько тыкались любопытными расплющенными носиками в низкое окно её кабинета, лукаво улыбаясь. Они любили русские конфеты бабаевской фабрики, и Полина охотно угощала девочек, всегда по случаю покупая конфеты в русском магазине на Александер плац.  Иногда они вместе шли во вдвор к девочкам пообщаться с упитанным черным пони Клео, который, завидя их, радостно ржал и тряс косматой головой.
Встречи со старыми друзьями мужа, разбросанными по всей Германии, к счастью, всегда были запланированы, так что тут никакой самодеятельности. Подготовиться к встрече заранее  вполне даже можно и нужно. Это уж святое дело. Чтобы не одичать вконец среди гусей, овец, собак и кошек.
«Кто предупрежден, тот вооружен», – лукаво думала Полина, встречая у порога  жданых гостей. Хитрость же её заключалась в том, что она заранее продумывала всё, о чём будет думать, когда они будут толковать о вещах для  неё не значимых. И она, вежливо кивая, с удовольствием могла предаться размышлениям, например, о недавно обнаруженных ею при прочтении нового завета на немецком языке особенностях употребления имен собственных. Нет-нет, её поведение нельзя было назвать лицемерием, но лишь средством защиты собственного внутреннего мира. Она не лгала и не притворялась, а только пыталась не отбиться от человеческой стаи путем неимоверных усилий, потому что мизантропия насмерть вонзилась в неё своими ядовитыми когтями.
На то, конечно, была своя причина.
Когда Сонька была совсем крохой, а было это в пресловутые девяностые, Полину понесло в Москву за куском хлеба. В прямом смысле. В средней школе на Южном Урале, где она работала после рождения дочери, в то время не выплачивали зарплату по полгода.То есть куска хлеба купиь было не на что. История типичная для того времени. Одним словом, столичный рынок труда поманил её звоном монеты.
Трешь-мнёшь, она потыкалась, пристроилась сначала на заборостроительную фирму, потому на зубодробительную, притёрлась, не сломалась, кое-как вытянув ситуацию  (низкий поклон сестре за помощь), сняла худую полуподвальную квартирешку с сырыми стенами, да и зажила, как смогла. Только не в этом суть.
Обе конторы, в которых она работала, были заточены под лимиту. Чтобы, как водится, не платить налоги . Туда, со всех концов развалившегося союза  съезжались подзаработать копейчину бывшие соотечественники. А также те, кто проживая в провинции на территории нынешней уже России в относительном достатке и имея почти всё необходимое,  жаждали размаха души и московского дворянсокого титула. Образно, конечно. Ну, это чтобы приехав в отпуск в свой забытый богом Мухосранск и  важно сказать: « А вот мы там, в Московиях». Конечно, договорить до конца фразу  никто из самотитулованых рыцарей не решался. Потому что это звучало бы примерно так: «А вот мы там, в Московиях, работаем на полуразрушенном вонючем заводишке, построенном на ворованные деньги, штампуем некачественный товар, получаем полулегальные деньги и фактически принимаем активное участие в массовом воровстве». Но, как говорится, деньги не пахнут, да и кто же жил в то время иначе? Отчизна с любовью «опустила» почти всех, в принудительном порядке поставив разношерстный люд в позу «раком».
Полина приноровилась и к «позе», и к гостям из ближнего зарубежья и к новоиспеченным рыцарям «плаща и шпаги». Жить-то надо было. Работала в отделе по «связям с Европой» ну или что-то в этом духе. Смех, да и только. И с Европой, и со связями.
Но со временем с ней стали происходить странные трансформации. Поля вдруг поняла, что ядовитый воздух  скудоумия и ложных приоритетов начал  коварнейшим образом разъедать её душу. Жизнь среди «опущенных» втягивала в своё топкое болото. Диаспора формировала собственные законы.
Постепенно и незаметно глазу стала снижаться планка требований к себе собой, Поля всё охотнее и как бы невзначай стала подменять понятия.
Человеческая скромность для неё каким-то непостижимым образом стала превращаться в бесхарактерность, отягощенную отсутствием предпринимательской жилки,  явное фарисейство она выдавала теперь за виртуозное умение вести деловые переговоры, а откровенный хюбрис какого-нибудь коллеги по работе  нежданно-негаданно превратился в предмет особой зависти, потому как оный ( коллега то бишь) мог молниеносно пригвоздить  незадачливого клиента грубым оборотом речи без намёка на какую-либо разумную аргументацию.
« Ни фига себе,- подумала однажды Полина,- я становлюсь бесстыжей интриганкой самого мелкого пошиба, вруньей и хамкой. Я уже начала считать серебреники  и, надо полагать, на тридцатом ссучусь. Кажется, теперь это называется постигать азы ведения бизнеса.»
И Полина поняла, что она не права. Даже очень не права.
А еще она с ужасом осознала, что, отравленная беспощадным вязким воздухом лепрозория, она сама становится прокаженной. Ею овладел безотчетный страх, не отпускавший ни днём ни ночью: я передам эту заразу дочери, а она ещё так юна. Она переймёт от меня этот ужасный образ жизни, у неё разовьется  стокгольмский синдром и того, кого в нормальном цивилизованном мире назвали бы вором и насильником, она с почтением будет величать благодетелем –  начальником и почитать как руку дающую. Она воспримет как данность беззаконие и безнаказанность. Моё бедное дитя не будет читать Чехова, а будет только отчаянно стараться не прогадать, и вся её жизнь превратится лишь в удачно или неудачно провёрнутую сделку.
Поля перестала спать ночами и, как-то раз, впервые в своей жизни она призналась самой себе: «Возможно, я не знаю чего я хочу в этой жизни, зато я точно знаю чего не хочу: я не хочу, чтобы моя дочь когда-нибудь приплыла к тому же берегу, что и я. Я не хочу, чтобы за пайку хлеба она продавала душу начальнику с психологией мелкого лавочника-христопродавца.  Я должна её переправить на другой берег. Любой ценой.»
Она вылезла из кожи, но сделала это.

А к чему же было писано это длинное и нудное отступление?!
Ах, да. Полина достаточно долго подвергалась нравственному насилию, постигая «азы корпоративной культуры» эпохи дремучего безвременья нулевых. Когда она оказалась в другой системе ценностей, ей захотелось абсолютного покоя. Эта была просто усталость металла, естественная реакция организма, к тому времени абсолютно разрушенного. Она засела безвылазно в деревне и возненавидела людей. Она попала в ловко расставленные сети чёрной мизантропии. Тому, как уже было писано, имелось две причины: во-первых, вновь открывшийся ей мир книг и природы давал больше восторга и знаний, а, во-вторых, ей слишком долго пришлось в принудительном порядке жить жизнью, ей не свойственной.
Активная работа по воздвижению великой китайской стены между Полей и окружающим миром продолжалась и на тот момент, когда к ней опять пожаловал в гости ПертО.

Прогулявшись, Поля и чёрт вернулись в дом. Было около восьми вечера.

– Что же, – сказал Петька, – приступим. Процедура известна, так что без кривляний.

Полина покорно кивнула.
– Итак. Вас по-прежнему зовут   Смирницкая Полина Сергеевна.
Поля кивнула.
– На сегодняшний день вам исполнилось полных 48 лет.
Кивок.
– У вас есть единственная дочь неполных двадцати лет по имени Софья.
Опять кивок.
– Вы состоите в третий раз в законном браке.
Почему-то именно этот вопрос заставлял Полю особенно нервничать. Она непроизвольно дернула плечом и ответила с вызовом:
– Да, а что?
Петька удивленно посмотрел на неё поверх очков и строго спросил:
– Опять начинатеся?
– Извини..те,- сконфузилась Поля.
«Цирк какой-то, – нервно подумала она,-вероятно, у меня просто комплекс на эту тему.»
Насчет комплексов, это Поля погорячилась. Она прекрсно понимала, что её нервозность связана с естественным нежеланием  делиться подробностями своей интимной жизни с посторонними. Вообще же, своих предыдущих мужей Поля считала людьми замечательными. В том смысле, что у неё не было к ним никаких замечаний. И вопросов тоже. С кого там было спрашивать-то?
А вот к себе были. « Каким, интересно, местом я думала,-   спрашивала она себя после очередной неудачи с замужеством, трезвым взглядом оценивая отбракованного кандидата в вечные спутники жизни, – когда решалась стать женой этого человека?»
Поля, конечно, очень даже догадывалась каким именно, и что-то ей подсказывало, что это была не голова. Однако, запоздалая проницательность не утешала. Поэтому, утерев в очередной раз сопли, Поля благополучно забывала о несвершившихся надеждах. Было у неё такое очаровательное качество: не оглядываться назад. Без сожалений.

– Вы состоите в законном браке в третий раз,- повторил Петька.
Поля, закусив губу, кивнула.
– Вы проживаете на территории земли Бранденбург Федеративной республики Германии?
– Да.
-Вы имеете право  проживания на территории двух государств: России и Германии.
– Да. Распрощалась, так сказать, с завидным статусом дешевой лимитчицы, с чем меня можешь и поздравить. На территории родного государства была «понаехали тут», а на территории государства чужого  живу по праву. Парадокс.
– Парадокс,- эхом повторил Петька.- Или правда жизни. Трактуй как хочешь.
– Послушай, Петро, тут такое дело, ну сам знаешь,- понизив голос до шепота, скороговоркой вдруг прошептала Полина,-давай пропустим формальную часть допроса,  я, в принципе, на всё согласная, ты же всю мою подноготную за мной конспектируешь.. Понаставь там сам галочек…
– Эй, эй, поосторожнее ,- громко, словно для кого-то, сказал Пектька, многозначительно покрутив пальцем у виска и жестами давая Полине понять, что они не одни.- Между представителем следственного комитета и подозревамым не может быть никакого панибратства, чреватого сговором. Мы должны соблюдать все процессуальные формы ведения допроса, предусмотренные законом.
– Каким  же это таким законом?- с вызовом и насмешкой поинтересовалась Полина.
-А таким законом… Каким надо, ясно?!- рявкнул вдруг чёрт, рассвирепев.
Он неуклюже полез под стол, где валялся ранец с протоколами, откинул крышку ранца, с силой потянул за кончик первый попавшийся  листок, едва его не порвав и изрядно помяв в процессе извлечения на свет, а затем со словами « ну, держись, сама напросилась» стал громко читать:
… ненавижу, фашистский прихвостень, чтоб ты сдох! Бюргер недобитый, мало мы вас под Сталинградом молотили, так ты теперь права качаешь…

Поля подскочила, словно ужаленная, у неё перехватило дыхание от негодования. Она быстро метнулась к окну и захлопнула его, а затем бросилась к входной двери и почему- то заперла её на ключ.
– Ты чё орешь?- сдавленным от отчаяния и ужаса голосом просипела она,- вокруг же люди… зачем же оскорблять…
– А что это мы так испугались?- глумливо поинтересовался подлый Петька.- Сама же хотела ближе к делу… Ну так на, получай…

( Но мы-то знаем, дорогой читатель, что никто ничего не мог слышать и видеть, потому как это был их собственный междусобойчик, вне всех и вся.)

– Я не говорила того, что ты процитировал – торопливо и с возмущением  начала оправдываться Полина, – это ты придумал, подлец подлый…
– Да-да, подлец подлый, а масло масляное, – поддел Полину чёрт.- Что-то вы утрачиваете способность ясно выражать свои мысли, уважаемая…  А что до зачитанного отрывка, так было всё это, было… Политическая, так сказать, окрасочка, некрасивая… Я ничего не придумал от себя… Говорить вслух, может, вы и не говорили, а вот думки-то такие думали, думали…

– Мало ли что я думала,- продолжала пуще прежнего возмущаться Полина,- а ты всё поднюхиваешь, всё подслушиваешь… Явился аки тать в нощи… Позоришь меня, унижаешь… Да и статью теперь шьешь… политическую… Может, ещё и без права переписки, начальник?!!!…

– Шутить изволите, гражданочка?! А я, между прочим, на то к вам и приставлен, чтобы отслеживать соотношение  чистоты ваших помыслов и чистоты ваших поступков. Воспитанный человек не может так ни думать, ни говорить. А вы, извините, первое время грешили такими мыслишками. Ксенофобия-с… Она, родимая… Дурно это для человека, считающего себя неглупым. Переоценка, знаете-ли, собственных достоинств… Гордыня, иными словами…

Ну да, не мудрствуя лукаво, давайте перейдем к сути дела.

Итак..
Чёрт опять взял пртокол в руки и начал монотонно читать:

« 15 августа 20*** года госпожа Смирницкая посетила местный отдел народного образования с целью устройства дочери в учебное заведение, то есть в школу. Уполномоченный служащий разъяснил фигурантке дела все возможные варианты дальнейшего развития событий. Ограниченность количества предложенных вариантов объяснялась  объективной причиной : дочь фигурантки не владела в нужном объёме немецким языком, а учёбу, между тем, должна была продолжать в старшем звене. Вместо того, чтобы миролюбиво и целенаправлено искать вместе с представителем РОНО оптимальное решение, удовлетворяющее обе стороны, госпожа Смирницкая сначала впала в прострацию, а затем в демонстративно-агрессивное молчание, сопровождающееся угрожающим вращением выпученных глаз. По внешним признакам это напоминало внезапный приступ душевной болезни, в действительности же являлось лишь ответной реакцией на предложение служащего продолжить обучение девочки  в школе «низшего звена», то есть в « Gesаmtschule». Такое предложение было продиктовано исключительно имеющимися на данный момент возможностями и со стороны образовательной системы государства Германия и со стороны потенциальной учащейся. И хотя внешне госпожа Смирницкая не позволила себе словесных выпадов, внутренне она так распоясалась, что эта вакханальная разнузданность никак не могла остаться мной не замеченной и не запротоколированной.
Мысли пагубного, откровенно ксенофобского характера, унижающие достоинство всякого человека, текли в следующем направлении:
«… ненавижу, фашистский прихвостень, чтоб ты сдох! Бюргер недобитый, мало мы вас под Сталинградом молотили, так ты теперь права качаешь… Чтобы мою дочь, да к туркам в школу, где уровень преступности зашкаливает?!!! Где  с утра до вечера эти недоумки траву курят да спариваются?! Охренел, гитлеровский приспешник?! Ты сам своих детей туда отправляй учиться, морда нацистская…»

Однако, даже эти грубые выпады не идут ни в какое сравнение с теми выражениями, которыми фигурантка наградила немецкого ветеринара, поставившего неправильный диагноз любимой кошке Нюсе госпожи Смирницкой, что привело к мучительной гибели животного.
Я позволю себе процитироваь лишь самые безобидные из них : «гимлеровский палач, доктор Менгеле проклятый, (врач, проводившей в Освенциме эксперименты над людьми.Прим.автора), чтоб у тебя руки отсохли, крыса гестаповская и т.д»
Надо заметить, что предсказуемость реакции обвиняемой, ограниченный набор эпитетов и обротов определенной направленности, применяемый ею для выражения собственных чувств, свидетельствует об инертности мышления, отсутствии широты взглядов,о закрепленных стереотипах, в общем, о недалеком уме госпожи Смирницкой…»

Надо сказать, что пока Петька читал, Полина ерзала на стуле туда-сюда, шмыгая носом и вздыхая. Она то суетливо поправляла прическу, то не к месту чесала шею. Потом от отчаяния начала грызть ногти. Охватило ли её запоздалое раскаяние или нет, чёрт понять не мог, хотя периодически отрывал взгляд от листа и долю секунды следил за ней. Но ничего хорошего он, конечно, от неё не ждал. Да и чего можно ожидать от объекта с непрогнозируемым, можно сказать, девиантным поведением?
Одних неприятностей…

– Вы что же, голубушка, давно не мылись?- Раздраженно прервался вдруг чёрт.- Вы исчесались уже вся… С головы до пят…
– Нервы,- коротко пояснила Полина Сергеевна,- стыд мучит.
И опять зачесалась.

Чёрт с подозрением посмортел на неё, ожидая подвоха.

Полина вдруг неподвижно замерла, а потом… горько всхлипнула. Она так безутешно заплакала, утирая маленькими кулачками наворачивающиеся слёзы, что чёрт пришёл в полное недоумени и раздражение. Ну, действительно, думал он, это не поддается никакому объяснению. Бывали же с ней случАи и пострашнее, и она почти никогда не ревела. Ни когда, вжавшись в казенную подушку, вдыхала душной ночью запах рвоты и испражнений корчащейся после химиотерапии соседки по палате, ни когда ранним утром испуганно убегала по пустынной подмосковной улице, крепко сжав  ладошку маленькой Сонечки, от распоясавшегося пьяного русского мужика, который принял их за лиц кавказской национальности и гнал почти полквартала, размахивая палкой (это было время взрывов и терактов в Москве, и бдительные москвичи и иже с ними вели жестокую охоту на  «чёрных», к которым ничтоже сумняшеся причисляли и чернявеньких Полю с дочкой), ни когда…

Впрочем, сейчас не о том речь.

– Немедленно перестань реветь,- сердито сказал Петька.- Чего это ты взялась? Не выношу я бабских слёз.
Он встал, прихрамывая, обогнул стол и сунул Поле под нос белоснежный батистовый платок. Поля ткнулась распухшей от слез кортошиной носа в платок и громко высморкалась. Чёрт свернул платок вдвое и опять сунул ей под нос. Она опять высморкалась.

Надо сказать, что Поля готовилась к приходу Петьки. Не все 15 лет, конечно, но в последние годы особенно. Когда именно он придет, она не знала, но ждала знака. Знак явился к ней огромной чёрной вороной, которая однажды села на макушку яблони ( той самой, которую облюбовал и Петька), и долго и внимательно наблюдала за работающей в саду Полей. Поля заприметила птицу сразу, но специально не смотрела на неё, повернувушись к ней попой и демонстрируя ей  своё полное безразличие ( мнимое, разумеется). Когда же ворона зычно и противно каркнула, пытаясь обратить на себя внимание, Поля рявкнула : « Катись к чёртовой матери!» Ворона взмахнула огромными крыльями, спикировала Поле на голову и навалила ей на макушку. И в момент, когда вонючий вороний помет стекал с полиного лба, Поля возопила в страшной догадке: «Чёрная метка»!!!
Так и вышло. Через три дня явился Петька.

Но дело в том, что Полина не ожидала такого поворота событий. Едва ли она могла догадаться, что чертовы претензии коснутся таких вопросов. Накануне его появления она тщательно прорабатывала все возможные варианты его претензий, старательно заучивала возможные варианты своих ответов, даже репетировала «морду лица» перед зеркалом, дабы выглядеть достойно. Она в отчаянии театрально заламывала  руки, седито двигала вверх-вниз бровями, замирала в  разных позах, репетировала повороты головы и даже вскидывала руку. Как Ленин. Ничего не помогло. Всё оказалось тщетно. Чёрт развёл её как девочку на теме, о которой Поля и не помышляла.
Поля с треском провалила экзамен.

– Я глубоко раскаиваюсь,- произнесла, наконец, Полина, размазывя ладонями по лицу  неунимающиеся слезы. – Я глубоко раскаиваюсь в том, что позволяла себе подобный образ мыслей. Мне стыдно, и я прошу за это прощения.
Чёрт  внимательно посмотрел на неё. Что-то неуловимо изменилось в Полине Сергеевне именно в момент, когда он затронул эту тему, словно коснувшись тончайших струн её души.
А Поля всё продолжала мотать сопли на кулак, и остановить её не представлялось возможным.
– Я искренне раскаиваюсь,- бормтотала она, рыдая, – прошу занести это в протокол. Я готова к добровольному сотрудничеству …  прошу оформить мне явку с повинной… потому что я – последняя гадина…
Она в отчаянии закрыла лицо руками и вдруг смолкла. Чёрт налил в стакан минералки и опять прохромал к ней, протягивая стакан. Полина Срегеевна залпом выпила.
– Восток- дело тонкое, Петруха,- сказал она вдруг, жалко улыбнувшись сквозь слёзы.
И тоскливо посмотрела в окно.

Что же, что же так убийственно повлияло на бедную Полю? Чего не смогла вынести её бедная душа, и она разнюнилась перед Петькой?
А вот что…

Поля выросла на истории о Великой Войне. У всякой страны, знамо дело, есть своя история, которая формирует национальное сознание её граждан.

Но Поля выросла не просто на истории своей страны. Поля выросла на истории своей семьи. А семью она очень даже почитала. Так что сказать про Полю в общем, что она была из «страны , победившей в страшной войне», было бы необходимо, но не достаточно. Поля была из семьи, которая прошла через ужасы концентрационных лагерей и жесточайшей оккупации. И эта память стала частью её жизни и её сердца. Воспитанная на рассказах бабушки и матери, Поля долгое время мучительно не могла понять: что даёт одним людям право так унижать других?
Ну как же так, думала Поля, там же были маленькие дети?! Там же были немощные старики?! За что?!

В их семье до сих пор ещё хранилась ( чудом попавшая из архива после войны)  старая-старая фотография тринадцатилетней девочки, племянницы полиного дедушки. Светленькая девочка с тонкими косичками беспомощно улыбается в объектив, держа перед собой деревянную дощечку. На дощечке написан номер. Девочку фотографируют перед расстрелом. А улыбается она потому, что сошла с ума от ужаса.

Из города, где жила семья Полиной матери, в живых после войны из 167 тысяч
осталось только 119 человек. Имя города было навеки спаяно с уходящими в никуда вагонами, вагонами, вагонами… Конечная станция назначения – «Ад».
«Осторожно, двери закрываются.Следующая станция – «Освенцим».

И цепкая память матери Поли, беспомощной крохи, навсегда срослась с  вышками  и автоматчиками на них. С лающими днём и ночью  немецкими овчарками. С «матка, давай млеко и яйки». С травой, скошеннной автоматной очередью   шедшими цепью через июльское  поле к деревне оккупантами. С вечным вопросом «вist du Jude?!» (ты еврей? Прим.автора.)
Так что тот факт, что с тех пор уж минуло так много лет, не был для Поли аргументом.

Память есть память, -думала она.- Спекулировать на этом не надо, но забывать историю, извините-подвинтесь, тоже не годится. Во всём должна быть мера.

Поля была-увы- рефлексирующей натурой ( это, конечно, ужасный недостаток, но кто из нас лишен оных?), а, во-вторых, она до беспамятства любила свою семью. Акцент же на этом делаю я это для того, чтобы объяснить глубочайшийо внутренний конфликт, возникший в полиной душе на момент её пребывания в досточтимой Германии.
Поля бывала в Германии по служебным делам и раньше. Но одно дело – смотреть на чужую жизнь через окошко гостиничного номера парочку дней, и совсем другое – находиться в одном измерении с этой чужой жизнью, а потом стать её частью.
Вот ведь задачка!

«И вот ведь какая же я гадость, – огорченно укоряла себя Поля.- Ведь будущее своего дитя я связываю с этой благополучной страной. Я приволокла Соньку сюда не случайно, но умышленно. Я этого хотела и долго к этому стремилась, потому что было уже невмоготу. Но как же я позволяю себе каждый раз, когда что-то не по мне, мыслить так мерзко?».
Она глубоко  презирала себя за порочные предубеждения и въевшиеся в нутро стереотипы, но поделать с этим едва ли что-то могла. И тем более мучительная амбивалентность терзала её душу.
Это, конечно, это были лишь внутренние противорчеия. Ничего такого не проглядывалось в полином внешнем поведении. Она легко приятельствовала со всеми, кого повстречала в Германии на своем пути, и в бытовом плане, как раз, проблем не возникало. А поскольку никакого отношения ни к урапатриотам ни к к их противникам она не имела и иметь категорически не хотела, справедливо называя это «тявканьем из-за бугра» или «пуканьем из-за угла», то, стало быть, и поддержки ни у кого не искала. ( Я имею в виду, конечно, урапатриотов и их противников в обывательском смысле этого слова, потому что никаких политических предпочтений или  вызывающих у неё нездоровый смех  патриотических или антипатриотических убеждений и настороений Поля не имела, ибо настрадалась…  Она была просто сумасшедшей матерью и отчаянно хотела только одного: пусть Сонька живёт в стране, где работают законы. И поэтому нет ворья. Такая вот простецкая материнская мечта. Без придури.)

А жизнь подкидывала новые подлянки. У полиного мужа имелся хорошиий друг. У этого друга был другой друг, которому исполнилось 94, и он решился на написание мемуаров. Эти самые  мемуары автор и передал однажды Поле для прочтения, перевода и оценки, так сказать, эмоционального накала и исторической правдивости свежеизложенного на бумаге.
Поля по дурости и взяла. Очень хотелось заняться переводами. Ей бы мозговиной пораскинуть, каким таким воспоминаниям может предаться  94 летний человек. Да вот токмо прошляпила Поля этот момент. А когда рукопись раскрыла, то пятиться назад уже не смогла, втянувшись в историю чужой  жизни.

Страницы рукописи дышали огнём, обжигая Полинины пальцы, когда та их осторожно касалась. За нехваткой времени переводила Поля текст всё больше ночью. Было ли чересчур богатым её воображение или потревоженная генетическая память не отпускала полину душу?! Её  жизнь вдруг наполнилась невыдуманными кошмарами, однако она, внутренне  отдалившись ото всех и предавшись личным переживаниям, каждый вечер упорно продолжала  свою работу. Дрожа от воленения  и ненавидя себя за упрямство, Поля тюкала по клавиатуре, изредка обращаясь к словарю.Она не могла остановиться.

«Мы залегли вплотную к границе. Лес почти непроходим, деревья с густыми подлесками жмутся друг к другу.

Мы бесшумно перевигаемся перебежками. Все должно быть абсолютно беззвучным, никакого бряцанья кухонной утвари.
В непосредственной близости от границы мы рассосредотачиваемся .

Ночь.

Мы слегка окапываемся на случай, если Красная Армия ударит раньше времени.

Светает. Утро Иванова Дня. Должно быть, часа 3-4. Вокруг – гробовая тишина. Переговариваться запрещено. Мы лишь подаем другу другу знаки.
В лесу поют птицы.

Вдруг наша артиллерия взрывается одновременным грохотом множества пушек. Беспрестанно рвутся снаряды, глухо детонируя в тылу у русских. Все свистит и гудит над нашими головами в течение часа, пока не приходит приказ: « Вперед!»

Мы беззвучно приходим в движение…

… Мы перешли советскую границу.

Бац. Выстрел. Раненный в голову солдат падает.

Бац. Еще выстрел. Еще один падает.

Русские пограничники держат нас под прицельным огнем. Мы их не видим. Лес так густ! Подлесок загораживает обзор. Один из нас, смертельно раненный в шею, лежит на земле и слабо шелестит губами : «Я умираю. Ах, как хочется жить!»

Мы выходим из леса.
Перед нами простирается долина. За ней – несколько домов. Нас втречает минометный огонь. Со своим отделением я пытаюсь обогнуть долину слева. Метрах в четырехстах левее нас еще одна группа солдат движется в том же направлении, что и мы.
Я смотрю в бинокль.
– Да ведь это же русские!
Первые русские, которых мы увидели. Вероятно, это возвращается пограничный пост. Мы затаиваемся.
Русские пугливо бегут налево, в лес. Один из них хромает. Еще один, извиваясь, ползет за товарищем.»

(Я передаю перевод с некоторомы изменениями, так как права на издание своих мемуаров автор передал одному российскому издательству, мне же разрешен лишь любительский перевод  для личного пользования. Прим.автора)

Поля подняла голову от рукописи и, внезапно вскочив, опрометью бросилась в ванную комнату, зажимая нос. Приложив влажную тряпицу к носу ( чтобы унять хлынувшую кровь),  она бросила нечаянный взгляд на свое бледное отражение в зеркале. И строго сказал себе: «заигралась ты, дура. Давай, заканчивай и с переводми, и с рефлексиями).

Легко, однако, сказазать!

Поля засунула в обе ноздри ватные тампоны и вернулась в освещенную одинокой настольной лампой комнату. Тут-то и приключилось с ней первое видение.
Поля бросила полный тревоги взгляд в темное окно ( она, как я уже говорила, переводила по ночам) и вдруг увидела в ярком сиянии полной луны цепью идущих по полю солдат с автоматами наперевес.
Поля испуганно отшатнулась от широкого окна и, сделав два шага, с ужасом заглянула под кровать. Там, прижав к себе грудную сестренку, сидела крошечная девочка. Грудная сестренка плакала, а крошечная девочка пыталась закрыть ей ладошкой рот. «Тс, тс» шепотом говорила она.
То была полина мать!

«А ведь так и было,- лихорадочно подумала Поля,-через секунду эти беззвучно крадущиеся по полю солдатики и, возможно, автор мемуаров в их числе  ударом ноги откроют дверь дома, в одной из комнат которого, забившись в угол, прячутся под кроватью моя мать с младшей сестренкой».

Поля рванулась к столу и смела клавиатуру на пол. Она топтала её ногами до мелких осколков, отчаянно рыча, она  приплясывала на сметенной же на пол рукописи и в бешенстве топала ногами. Одни тампон выскользнул из ноздри, и кровь хлынула снова. Разъяренная Поля остервенело совала в нос килограмм ваты, почти разорвав ноздрю.
«Я не сумасшедшая,-  почти кричала она,- я не сумасшедшея! У меня нет галлюцинаций!!! Я, Смирницкая Полина Сергеевна, просто дура безмозглая и корова!!!!!!!!!!!!!!!!»
И, наконец, волшебное слово «дура», сдобренное нежнейшим словом «корова», возымело  вмененное ему в обязанность действие.
Поля заткуналась.
Смоталась на кухню за веником и собрала осколки ни в чем не повинной и без причины бесславно сгинувшей клавиатуры. Подняла чужую вещь, а именно, рукопись, и потом почти весь остаток ночи склеивала и аккуратно разглаживала утюгом поврежденные страницы. Чтобы вернуть владельцу.

Второе видение с ней случилось, когда она приехала в Заксенхаузен.  (бывший концентрационный  лагерь на территории Германии, под Берлином, близ Ораниенбурга. Прим.автора).
Это было уже более чем через год после истории с рукописью.
Поля решила себя испытаь. « Я – кремень,- говорила она себе.- Я – крепкая бабёха. Что же, я трапка бесхарактерная какая? Глупости. Ничто и никогда боле не может смутить моего чистого, без предруссудков, взгляда на этот мир.»
Ступив, однако, на территорию лагеря, Поля в нерешительности  остановилась,  нервно дернула плечами и глубоко задумалась. Она дала себе твердое слово, от которого решительно не желала отступать, что её рефлексии не должны затмевать разума. Однако, слов себе давать можно воз и маленькую тележку, а вот следовать своим указаниям – в этом-то вся наука!
Нет, ни надпись при входе «Arbeit macht frei!» («Труд осовобождает» Прим.автора), ни сторожевые вышки, ни виселица  не заставили дрогнуть на её лице какой-либо мускул. Накрепко запечатав ротовое отверстие, Полина Сергеевна в течение нескольких часов внимательно изучала «достопримечательность».
Следующий за ней тенью муж, заблаговременно запасшийся терпением, осторожно помалкивал.
Они почти закончили осмотр и гордая тем, что не пикнула, Поля уже с достоинством несла свою свободную от предрассудков персону к выходу, когда, обернувшись напоследок, она вдруг увидела прижавшуюся к каменной стене девчушку, закутанную в старый, весь изъеденный молью пуховый платок. В её бледном исхудалом треугольном личике не было не кровинки. Девочка смотрела с испугом куда-то за полину спину. Полина обернулась и увидела выбегающих из служебного барака немецких содат с громко лающими овчарками. Поля рванулась к девочке, схватила её на руки, крепко прижала к себе и в ужасе зажмурила глаза.

На следующий день она робко сидела на стуле в кабинете друга мужа. Это уже был не тот, друг, который передал ей злосчастную рукопись. Этот друг был психиатром и наполовину грузином, наполовину немцем. Звали его Зураб.
– Ну, Полина Сергеевна, на что жалуетесь?- вежливо поинтересовался друг полиного мужа, психиатр и полугрузин.
– Я тяжело больна,- вздохнув, призналась Поля.- У меня зрительные и слуховые галлюцинации. У меня навязчивые идеи и маниакально-депрессивный синдром. Состояние амбивалентности выносит мне мозг, и я не могу самостоятельно положить этому конец. Полагаю также, что у меня  паранойя, берд, расстройство мышления и раздвоение личности. В общем, шизофрения. Меня надо срочно госпитализировать, изолировав от общества в силу моей социальной неадекватности.
– Ух ты,- обрадовался Зураб,- какая поразительная диагностическая способность! И зачем я, дурак, столько времени убил на учёбу в медицинском институте? Вот передо мной сидит талантище, гигант, я не побоюсь этого слова, мысли, диагност от сохи! Приятно иметь дело с образованным человеком. Это вы, стесняюсь спросить, в интернете вычитали?
– Да, – кротко и честно созналась Поля.
– Заметно.
Зураб пригласил в кабинет мужа. Муж рассказал всё и про рукопись и про Заксенхаузен.
– Трудности  адаптации,- констатировал Зураб.- Сресс из-за переезда. Жестокая ломка стереотипов. Скоро пройдет.
Страну проживания менять – это вам не в кустики по нужде сбегать.

И выписал Поле валерианку. В каплях. Но можно и в таблетках.

Со врменем Поля научилась сама себя не стращать.
Она взяла себе за привычку теперь каждый год, 9 мая, ездить в соседний городок к памятнику советским соладтикам, погибшим под Берлином в апреле 45 года.
С утра Полина нарядно одевалась, покупала букет хороших цветов и, торжественная, садилась в автобус. Ехала она почти всегда одна –городишко был небольшим- но так ей было даже и лучше.
Аккуратненькие могилки, ухоженные заботливыми трудягами-немцами, были всегда безупречно чисты. Кроме неё там почти никогда никого не бывало. Поле хотелось от этого плакать, но она крепилась и уговаривала себя, что уже хорошо, что хотя бы она пришла сюда. «Пока есть хоть один человек, который сюда приходит, значит, уже хорошо»,- утешала она сама себя.
Поля приходила не просто к медному многометровому дядьке в каске – воину-освободителю. Поля подходила всегда к какому-то конкретному мальчику. Их здесь лежало ох как много, двадцатилетних!
Они все годились ей в сыновья.
«Тридцать тысяч ребяток здесь полеги… Тридцать тысяч всего за несколько дней..»- в отчаянной тоске думала Поля, но чувствам воли не давала.
Даже слезу смахивала урадкой от самой себя.
Воспитывала себя.

У нёе в сумочке всегда с собой был шкалик шнапса, соленый огурчик и пряник сердечком, купленный накануне в русском магазине.

Поля подходила к могилке наугад и читала имя солдатика.
« Рядовой Иван Негожин. 1926-1945».
« Ваня, сынок, здравствуй,- обращалась к нему Поля, акууратно положив букет на могилку.- Ты меня, конечно, не знаешь, но это ничего. Можно и познакомиться. Меня зовут Полина Сергеевна, я здесь недалеко живу. Я принесла тебе гостинчик ( Поля клала рядом с букетом маленький пряник. Без гостинца она прийти не могла, но и доставлять  неудобства чистюлям-немцам разбросанной снедью ей тоже не хотелось. Поэтому это был лишь крошечный пряник сердечком).
И принесла тебе также привет с Родины от твоих мамы и папы. Сами-то они приехать не смогли, далеко, да и здоровье не то. Но они мне просили тебе сказать, что они о тебе помнят. У вас в деревне сейчас  ох как хорошо! Весна, всё в цвету! Братишки и сестренки твои младшие уже подросли, вернешься домой-не узнаешь! Ты не волнуйся, они все ждут тебя!»
Поля ёще что-то говорила, потом, умиротворенная, садилась на скамейку и, по-детски болтая ногами, крутила головой по сторонам, с восторгом вбирая в себя весенний  щебет милых птиц и благоухание  буйно цветущих кустов и деревьев .
Затем торжественно доставала шкалик с малюсенькой рюмочкой и огурец, завернутый в салфетку. Старательно отковыривала прилипшую салфетку от огурчика, наполняла стопку и, обращаясь к могилке со словами «За тебя, Ванечка», опрокидывала стопарик. Аккуратно закусывала, скалдывала все назад в сумку и, помахав Ванечке рукой, отправлялась в обратный путь.

И душе стало легче жить.
Так Поля договорилась сама с собой.

Итак,
– Восток – дело тонкое, Петруха, – сказала вдруг Поля, жалко улыбнувшись сквозь слёзы.
И тоскливо посмотрела в окно.

– Значит, Полина Сергеевна, вы раскаиваетесь в содеянном?
– Я раскаиваюсь в содеянном,- твердо сказала Полина. – Я испытываю чувство глубочайшего стыда за свою невоспитанность и несдержанность. Прошу занести это в протокол.
– Тэк-с, отличненько,- сказал Петька, что-то калякая в бумажке,- так и запишем: «чистосердечное признание». Ну что ж, и это дело.  На глазах совершенствуетесь, дэвушка. И это похвально.
– Я не дэвушка,- обиделась Поля. – Мне сегодня сорок восемь.
–  Да, это точно,- как-то подозрительно легко согласился Петька.- В смысле незрелости ума и разного рода кривляний– вы не дэвушка, а застрявший в пубертате тинейджер. Экскьюз ми, конечно, за подобное откровение.
– А можно вопрос?- Полина посмотрела на Петьку умоляюще, совсем не обратив внимания на его издевку. – Не про Берлиоза.
Петька выразительно выпятил нижнюю губу, почесал огрызком карандаша затылок и, после непродолжительной  паузы и серии тяжелых вздохов, сказал: «давай, валяй, только коротко, а то опять мне из-за тебя попадет».
– А сколько в процентном отношении хороших и плохих дел числится за мной?
– Ну, соотношение практически не изменилось, примерно 50х50, а что?
– А что-же, есть люди, у которых почти все протоколы только про хорошее?
– Эээ… Да зачем тебе это?
– Интересно,-искренне призналась Поля,- хотелось бы про таких узнать. Как это некоторым удается и всё такое…
– А нету таких, – ответил Петька.- Есть другие, у которых протоколы лишь про плохое, а хорошего они в жизни почти ничего не сделали. Я на заседаниях такого ужаса понаслушался, что тебе лучше не знать. А тех, у которых про одно хорошее, таких нету.
– Да куда ж они делись?- не поверила Поля,- есть же всякие благодетели , ну, или там, святые… и просто хорошие люди.
-Есть-то они есть, да только и любой из них со своим чертом разговаривает. Все эти «просто хорошие люди» не безгрешны по определению, потому как являются людьми. Ясно?
– В принципе, ясно,- помедлив, ответила Поля.-Я думала просто, что есть такие… такие…
– Какие «такие»?- черт посмотрел на неё серьезно.
– Ну,- неопределенно ответила Поля, мечтательно закатив глаза к потолку,- которые чисты душой и в помыслах и на деле… и вообще… они всегда при благородстве, как рыцари при шпаге…
– Такие у нас на учёте не состоят. Нету у нас таких,- повторил чёрт.- Есть, конечно, которые таковыми себя вообразили. Но дам тебе дельный совет : бойся богоподобных, ибо они самовыдвиженцы от самопровозглашенной партии. Апостолами их никто не назначал. Понятно?

« Да уж куда понятнее»,- подумала Поля.

Когда Полина старенькая свекровь заболела и слегла, Поля частенько навещала ее в госпитале « Сharit‘e». Сухонькая девяностолетняя бабулька была на удивление в себе и, утыканная бесконечными капельницами, умудрялась даже шутить,.
Имелась у полиной свекрови подружка восьмидесяти трёх лет по имени Каролина. Каролина – высокая ростом, статная, уверенная в себе- была не просто женщиной, но хранителницей страшной тайны, ведомой лишь ей одной. Именно эта тайна и обязывала её обладательницу лезть в самое пекло битвы за справедливость.
Всякий раз, когда Поля приходила к свекрови, она – к своему неудовольствию-  обнаруживала там вооруженную до зубов Каролину, которая всё знала и умела. Её огромные наручные часы-будильник всегда были заведены на определенное время, и поэтому их обладательнице ничего не стоило громовым басом бригадного генерала в любой момент прервать мирно беседующих Полю и свекровь, дабы  влить болящей в горло нужное лекарство. Являясь фанатичной сторонницей здорового образа жизни, она, естественно, всё знала о пользе хлопчатобумажного белья, поэтому, обругивая всех медсестер больницы, она, при обнаружении несоблюдения надлежащих гигиенических норм, ловким движением грубо сдергивала с беспомощной подруги одеяло, стаскивала с неё, словно с тряпичной куклы, нижнее бельё и производила замену панталон «вредных» для тела на панталоны «полезные» для оного. Поля деликатно выходила из палаты, стыдливо пряча глаза. Стыдно ей было не  оттого, что она видела сухонькую попку пожилой свекрови, а оттого, что она стеснялась вмешаться. Или, точнее, не считала себя вправе это сделать.
Каролина же, не щадя живота своего, выполняла почётную миссию по спасению человечества,  в сладостном порыве самопожертовования  причислив самоё себя к лику святых. Она кидалась на помощь как собака на кость, прилежно стараясь заработать путевку в небесный санаторий черз пару-тройку лет.
Любая  миссия была для неё выполнима: у Каролины всё всегда было тип-топ!

Бедная Полина свекровь!
Беспомощная, она не могла оказать достойного сопротивления.  Каролина же крепла и крепла в своем сомозабвенном героическом порыве.
И однажды полина свекровь не выдержала.
У её кровати стояли три пары туфелек (для улицы, для комнаты и одна – сменка – на всякий случай), привезенные ей Полей в подарок  из Амстердаме. Красивые такие туфельки веселой расцветочки в мелкий тюльпанчик.
«Подай мне туфли,- слабым голосом попросила свекровь Полю, когда в дверях возникла дебелая фигура Каролины.- Все три пары»,- уточнила она, отвечая на немой вопрос, возникший в полиных глазах.
Поля повиновалась, разгадав стратегический замысел свекрови :  тапочки должны были превратиться в орудие мести и использоваться в качестве метательных снарядов.
Интуиции её не подвела.
Как только Баба Яга сделала попытку приблизится к кровати, полина свекровь метнула в него первый тапочек.  Противник, оглушенный внезапностью нападения, увернуться не успел и получил удар в область живота.
Поля тихохонько отползла в укрытие, сделав своим наблюдательным пунктом проём между стеной и высокой спинкой кровати.
«Возлюби ближнего своего… – слышала она слабый, но ехидный голос свекрови, – я тебя сейчас возлюблю…как самого себя… И даже больше…»
Пока летучие голландцы бороздили воздушное пространство неприятель, увертываясь от прямых попаданий, взывал к совести гранатометчика.
Тщетно!
Когда метательные снаряды закончились, воинствующая сторона призвала Полю собрать их с поля боя и опять предоставить в её распоряжение. Поля, не склонная к колаборационизму, с явным удовольствием  повиновалась приказу.
« И вновь продолжается бой, – злорадно мурлыкала она из своего укрытия, наблюдая за битвой титанов,-  и сердцу тревожно в груди».
Дома же она устроила строгие разборки мужу, требуя  немедленного ограждении его матери от назойливой миссионерки. Даже ногами топала: преживала за свекровь. Муж, к счастью, внял настойчивым аргументам ( связываться, видать, с женой не захотел), и Каролина – усилиями близких родственников – была  изъята из жизненного пространства полиной свекрови как минимум на время пребывания в Charit‘e.

Надобно отметить, что Поля и до этого события не особо  жаловала всякие хамские проделки по массовому истреблению людей нормальных людьми отягощенными. Манией соучастия…
Ну а после истории с бедной свекровью  у неё возник рвотный рефлекс на разного рода миссионерство. И хотя она изо всех сил старалась искоренять в себе любые проявления фундаментализма, процесс отторжения людей навязчивых оказался для Поли – увы – необратимым.

Если такие люди – о, ужас! –  появлялись в опасной близости, она смотрели на них волком и поспешно вычеркивала их из списка даже шапошных знакомых, молниеносно нажав в своей памяти последовательно на две клавиши: « внести в черный список» и «удалить».
Спам он и есть спам.

«Хитрость самонареченных ангелов лежит всегда на поверхности,- в раздражении думала Поля, унося ноги от очередного бравого солдата армии спасения,- намертво впиться пиявкой в человека и отравлять ему жизнь своей добротой, тщеславно самоудовлетворяясь  репетицией будущего райского времяпровождения».

Однажды Поля была на всю жизнь проучена юродивым из числа тех, кто просит милостыню на паперти.
Это был мужчина неопределенно возраста, зловонный и слюнявый, калека, толкающий впереди себя коляску, без которой не мог передвигаться.
С кепкой у ног для сбора податей, он являлся неотъемлемым атрибутом маленькой подмосковной церквушки, так что к нему  уже все давно привыкли и  почти уже его не замечали.
Поля всегда бросала при случае ему пару монеток.

Однажды – это было накануне пасхи – Поля увидела его в центре города. Человек божий был нарядно одет, а лицо его светилось благодатью!.
Вроде бы всё тот-же человек, да не тот! Его душа пела, и обыкновенно туповатое выражение лица на этот раз было почти что осмысленным. Из нагрудного кармашка белой рубашки торчал чистенькой носовой платок.
И  Поля, в порыве восхищения и преклонения перед подобным чудом преображения подошла к просветленному и протянула ему денежку.
Секунду ошарашенно смотрел калека на протянутую полину  руку – а ведь он был не при исполнении и о подаянии в данный момент не помышлял – затем перевел свирепый взгляд на доброхотку, ну а затем со всей силы с негодованием ударил по полиной ладошке. Деньга выпрыгнула и покатилась по асфальту. Мужчина же, больше не взглянув на Полю, поковылял дальше, тяжело волоча ноги и  выкидывая вперед коляску.
«Так тебе и надо, овца – со сладким злорадством сказал себе Поля. –  Invito beneficium non datur. Ишь ты, вообразила себя рукой дающей… Ну а  кто же тебя просил-то? Решила заплатить за счастье быть свидетелем чужого преображения?!  А накося! Выкуси!»
Так пилила и изводила она себя день деньской, но вывод сделала на всю жизнь: если зачесалась спина от нарождающихся крыльев, надо сходить в баню и попросить кого-нибудь тщательно потереть тебе спинку, ибо ангелами не становятся. Ими рождаются.
Ангелы – это то, что свыше, а не то, что ты вообразил о себе.
А то, что ты о себе вообразил – это мания величия. Тут уж по части врачевателей душ.
Так что сиди в баньке и отмывайся от собственных грехов.
А на помощь торопись когда тебе подадут знак: жестом ли, словом ли, взглядом ли.
Умнее выглядеть будешь.
Знаки эти тоже, конечно, надо тоже выучиться распознавать, так на то она и жизнь, чтобы совершенствоваться.
Учите матчасть, товарищи рядовые.

Примерно в таком русле текли полины мысли, когда её прервал чёрт.
– Полина, аллё!
Поля на секунду отвлеклась от своих мыслей, а потом тихо, но твердо сказала дрожащим голосом:
– У меня есть просьба.
И замолкла, затрепетав.
– Да знаю я, – отмахнулся чёрт, потом нехотя встал, подошел к окну и замер, всматриваясь вдаль. Летний день катился к закату.
– Ставишь ты меня в какое-то дурацкое положение вечно, честное слово, – недовольно продолжал он, не отрываясь от окна, – ну что я опять на собрании скажу? Тьфу…
– У меня есть просьба,-  упрямо повторила Поля голосом, в котором угадывалась невероятная горечь и слёзы. – Даже пригворенные к смертной казни имеют право на единственное желание.

Повисла пауза.

Петька демонстритвно вздыхал и молчал.
– Ну иди, готовься,- сказал он наконец после тысячи лет тягостного ожидания.- Опять вздрючат меня за то, что иду у тебя на поводу.
Но Поля уже не слышала его последних слов.
В два прыжка достигла она спальни, на ходу срывая с себя гадкую кофту и стягивая джинсы, рванулась  к плятяному шкафу и сдернула с вешалки самоё нарядное своё платье.
Надев его, аккуратно прибрала волосы перед зеркалом, повесила на шею  старенькие янтарные  бусики,  в уши вставила простенькие серебряные сережки с гранатовыми глазками..
– Куда теперь?- возбужденно и нетерпеливо спросила она, опять явившись к Петьке на кухню.
– У тебя со вкусом всё в порядке? – попытался пошутить чёрт.
– Это не то, что ты думаёшь, – поспешно объяснила Поля,- это не украшения … Это для укрепления воли… Помощь мне…
– Аа.
Петька замолчал. У него отчего-то  пропала охота шутить.
Он посмотрел на взволнованную Полю и сказал:
– Иди к своему камню. Там жди…
Поля надела красивые туфли на высоких каблуках и тихонько позвала : «Бунька…Бунечка… Иди ко мне…»
В коридоре появился заспанный лопоухий пёс, готовый иди за хозяйкой хоть на край света.
Поля присела на корточки, закрыла глаза и прижала пса к груди.
Затем поднялась и медленно повернула ключ в двери.
Через нескоько секунд Поля и собака переступили порог дома и пошли знакомой тропинкой в сторону леса.
Там на обочине лежал огромный камень.
Поля часто приходила сюда с Бунькой и садилась на этот камень.
Вот и теперь они шли в направлении камня.
Вокруг вдруг стало светло, словно это был полдень.
Солнце светило над самой её головой.
Поля уже давно несла туфли в руках, пес весело гонялся за бабочками.  Пожелтевшая трава щекотала ноги.
Поля присела на камень, Бунька покорно улегся у её ног и стал облизывать лапу.
Поля нетерпеливо поглядывала в сторону бегущей в направлении Польши ( они жили в десяти километрах от польской границы) тропинки.
Она всё крутила и крутила головой, в возбуждении потирая ладони и машинально дотрагиваясь кончиками пальцев до ягодок бус и камешков сережек.
Нетерпение переполнило её, и, казалось, что ещё секунда – и она лишится сознания.
Вдруг она увидела приближающуюся точку.
Поля стала суетливо поправлять волосы и, вскочив, оглядывать себя со стороны: не помялось ли платье?!
Сунула ноги в туфли.
Она достала из бюстгальтера смятую бумажку и стала лихорадочно вчитываться в неё. Затем закрыла-открыла глаза и попыталась улыбнуться.
Бунька вдруг радостно подскочил и, виляя хвостом, понёсся навстречу приближающейся паре.
Поля, наконец, перевела взгляд на тех, кто шёл к ней.

Невысокий мужчина в летной куртке и военной  фуражке неторопливо шел навстречу Поле, насвистывая незатейливую мелодию и срывая полевые ромашки. Он щурился от солнца и спокойно улыбался. Впереди него бежала любимая полина кошка Нюська, к которой пулей уже летел Бунька.
Поля нерешительно потопталась на месте, сделала шаг, затем пошла навстречу мужчине.
«Папа,- робко позвала Поля, приближаясь – папочка!»
Мужчина продолжал идти, не обращая на неё внимания.
« Папочка, – затароторила вдруг Поля, боясь не успеть – я верила, я знала, что ты придешь. Я хотела тебе во что сказать: я хочу у тебя попросить прощения. Однажды ( Поля искоса посмотрела в бумажку), это было в 6 классе, я приехала из пионерского лагеря. А ты меня встречал и долго ждал на жаре на вокзале. А я уехала домой на машине родителей  девочки, с которой сдружилась в лагере, бросив тебя одного. И ты добирался домой один на троллейбусе. Я была гадиной, папа. Я самая худшая дочь на свете. А еще ( Поля опять бросила взгляд в шпаргалку), когда я училась в 8 классе, мы делали ремонт, а я, когда мне надоело, убежала гулять с подружкамии,  и ты всё делал один. Я самая дурная дочь из всех дочерей на свете, папа, прости меня. А еще…»
Поля бегала вокруг отца, заглядывая ему в глаза, но он словно не слышал её.
«Что же делать, – беспомощно думала она, – что же делать?!»
Она в отчаянии бежала за отцом, не умея привлечь его внимания.
«Что же это..  что же это…Совсем безнадежно?!»
Она беспомощно обернулась, а затем упала на колени и сжала виски.

« Поля, Поля, – услышала она вдруг укоризненный голос Петьки,- скажи ему что-то, что связывает только вас двоих. Он должен тебя узнать. Думай, Поля, думай, у тебя мало времени.»

Поля растерянно задумалась.
Отец, между тем, медленно удалялся. Нюся и Бунька  бежали рядом, бестолково путаясь у него под ногами.
«Что же я такое  должна сказать,- в лихорадке думала Поля, – что же я должна сказать?»
Она проворно вскочила, скинула с ног надоевшие туфли и босиком побежела догонять отца. Почти догнав его, она вдруг остановилась как вкопанная, а затем запела.
Яркий сноп солнечного света внезапно почти ослепил её. Она зажмурилась. Высокий голос легким жаворонком взлете в небо и зазвенел в вышине.
…от героев былых времён  Не осталось порою имён. Те, кто приняли смертный бой,
Стали просто землёй и травой…
Она открыла глаза и, убедившись, что отец, остановивишись, оборачивается к ней, продолжила:
… солдат хранит в кармане выцветшей шинели Письмо от матери, да горсть родной земли. Мы для победы ничего не пожалели.Мы даже сердце как HЗ не берегли…
Поля на секунду задумалась, а затем бросила в бой тяжелую артиллерию, глядя прямо в глаза отцу:
… в  небесах мы летали одних, Мы теряли друзей боевых, Ну а тем, кому выпало жить, нужно помнить о них и дружить…

Отец мягко улыбнулся, и Поля радостно завопила:
…лалалала-лалала-лалалала-лалала, Ну а тем, кому выпало жить, Нужно помнить о них и дружить.

« Узнал… Узнал…» – стучало у неё в голове.

–  Маленькая моя, здравствуй, – Отец привычно улыбался.
– Папочка, любимый, здравствуй, – нерешительно и смущенно сказал Поля. – Я знала, что ты придёшь.
Она вытерла навернувшиеся слёзы тыльной стороной ладони. –  Мы с Бунькой сюда каждый день приходим. Ждём вас с Нюськой.
Поля нагнулась и взяла в руки свою любимую красавицу-кошку. Погладила её ласково.
Поля с нежностью и любовью глядела на отца. Блаженство от счастья неожиданной встречи и боль от горечи утраты одновременно сжимали её сердце.
– Папочка, я хотела тебе во что тебе сказать,- опять завела свою шарманку Поля. – Я хочу попросить у тебя прощения. Однажды, это было в 6 классе, я приехала из пионерского лагеря. А ты меня встречал и долго ждал на жаре на вокзале…

« Поля, о любви говори, о любви,- вдруг услышала она опять раздосадованный голос Петьки,- что ты мелешь? О любви говори, дура, у тебя не осталось времени…»

Поля выпустила кошку из рук, взяла отца за руки и крепко сжала его ладони.
Букетик с ромашками оказался теперь одновременно и в его и в её ладони.

Она точно знала теперь, что надо говорить.

Когда-то Поля написала стихотворение отцу к пятидесятилетию, да не прочитала ему.
Постеснялась.
Не хотелось обижать маму.
А ну как она подумает, что Поля отца больше любит?
Но с тех пор уж тридцать лет минуло, а стих этот Поля не забыла.
И она, вглядываясь в родное лицо, тихим голосом начала читать :

А мы с тобой как два больших крыла
Одной огромной и красивой птицы,
И нам всегда хотелось ввысь стремиться
Какой бы на земле жизнь ни была…

Тебе всегда хотелось высоты,
А я – представь- всегда об этом знала,
И я – представь – тихонечко мечтала,
Что мы вдвоём слетаем: я и ты.

Мы насладимся этой высотой,
В полёте пусть окрепнут крылья наши…

Поля вдруг с ужасом поняла, что от волнения забыла следующие строки.
Она растерянно улыбнулась и покраснела.
– Ты у меня всегда была такой способной,- сказал довольный отец, словно бы не заметив, что Поля замешкалась. – Я всегда тобой так гордился. Я был очень счастлив с вами, маленькая моя. Очень.

Поле хотелось многое ему сказать: что она никакая не способная, а бестолковая серая мышь, что она совсем не оправдала его надежд и ничего в жизни не добилась, бестолково распорядившись своей судьбой, и что единственное, что ей по-настоящему удалось – это Сонька.
Но она сказала лишь:
– Мы тоже всегда были с тобой очень счастливы…. Очень-преочень …
Она упла на колени, обняла ноги отца и замерла.

Сонька сидела с друзьями  на вечеренике в клубе.Скучно было до тошноты.
« Фигня какая-то, – раздосадованно думала она, – зачем я сюда притащилась? Зря потраченное время. Давала же себе слово не ходить на эти бестолковые тусовки.Да и от мамы уехала, как свинья. Всё-таки у неё деньрож. Эх, попутал же черт…»

В этот момент на столе лягушкой запрыгал её мобильник. На экране высветилась фотка отчима.
«Слушай, Софья,- как-то виновато сказал отчим,- я вот думаю: зря мы мать бросили. У неё всё-таки день рождения, а мы разбрелись. Я тут уже часа два в пробке простоял: авария. Позвонил партнёрам, встречу отменил. Ты где? Давай – ка я за тобой заеду, да рванём назад к матери. Как-то всё нехорошо получилось».
«Слава богу»,- облегченно подумала Сонька, договорившись с отчимом о встрече.

Они вернулись уже поздним вечером.
Поля крепко спала, свернувшись калачиком и блаженно улыбаясь.
Рядом с ней на диване похрапывал Бунька, обняв свою драгоценную кость.
На ночном столике стояла вазочка с полевыми ромашками.

«Странно,- подумала Поля, внимательно вглядываясь в спящую мать – что мама не в тему надела эти бусы и сережки к сиреневому платью. Бусы – подарок от родителей, а серёжки – от сестры. Она надевает их только в особых случаях.
Ну… когда волнуется очень… или боится… или страдает от одиночества… Вот и ромашек сама себе собрала … Но я же подарила ей шикарный букет её любимых бордовых роз…»

«Странно, – подумал муж, внимательно вглядываясь в спящкю жену,- что Полина уложила рядом с собой собаку. Она любит свою собаку до дурноты, но позволяет ей спать на диване ( да и ещё и с костью!!!!) ооочень редко. Ну только когда волнуется… или боится… или страдает от одиночества…
Вот и ромашек сама себе собрала … Но я же подарил ей шикарный букет её любимых белых роз …»

Соня нежно поцеловала мать, накрыла её легким покрывалом и ушла в зал смотреть телевизор.

Муж нежно поцеловал жену, поправил ей подушку под головой и поднялся на второй этаж в свой рабочий кабинет.

На столе его ожидало письмо.
Мужчина неохотно вскрыл конверт.

« Уважаемый господин Neumann,
позвольте напомнить вам, что приближается время нашей встречи.

Она состоится 29.07.2…. года в 18.30 по адресу :
( далее шел адрес места работы мужчины)

Настоятельно прошу вас как можно серьезнее подготовиться к этой встрече во избежание недоразумений.
В приложении № 1 вы найдете перечень самых серьезных грехов, совершенных вами с момента нашей последней встречи (18 лет назад).
В приложении № 2 вы найдете также формуляр для обязательного заполнения.
Внимательно ознакомьтесь, пожалуйста, с содержанием данного формуляра до заполнения во избежание ошибок, так как он существует в единственном экземпляре.
Я ожидаю от вас также зрелой гражданской и человеческой позиции по многим вопросам.
Надеюсь, вы не похожими больше на дутый мыльный пузырь с невообразимым самомнением, коим являлись – к вашему величайшему стыду – 18 лет назад во время нашей первой встречи.

С дружеским приветом,
Peter Hornkopf. »
(*Horn-рога, * Kopf- голова. Прим.автора).

Мужчина покраснел и рассердился.
Он вспомнил себя тридцатилетним и ужаснулся. Ему стало неловко за себя.

« Ну кто ему такое имя дал? – раздраженно подумал он.-  Peter…
Чёрт те что… Многих святых и мучеников звали таким именем, но чтобы чёрта!..
Припрётся опять… по ушам ездить…
Что там за формуляр-то? Глянуть надо…»
Он обреченно сел за письменный стол.

Германия – страна пунктуальная.
Там черти с чердаков не сваливаются и чёрных меток не шлют.
Там черти являются элементами безупречной мощной бюрократической машины.
Поэтому пишут письма,загодя по-деловому назначая встречу.

Европа – с…
Цивилизация-с…