Город Собак

 

«Рукосуй ненавистный, – удрученно подумала Полина, – рукосуй и есть».

–  Я еще раз вам повторяю, – ответил с некоторым раздражением собачий доктор, – УЗИ показывает, что с животным все в окончательном порядке. Понимаете? Никаких патологий!

– Да  что вы мне этим УЗИ в нос тычете , – ответила Полина, раздосадованная.- Собака при вас два раза кровью под себя сходила. У нее перебиты почки.

– А я вам повторяю: УЗИ не показывает внутренних кровотечений. Вы слушаете себя или меня? – лошадиный доктор почти кричал.

Полина злобно скривила губы.

«Коновал. Это твой окончательный диагноз, сучий доктор. Коновал ты и есть. Я это и без УЗИ тебе скажу».

Она обняла лежащую на металлическом столе собаку. Доктор пододвинул Полине стул.

– Сейчас прокАпаем. Важно, чтобы кровообращение наладилось. А вы сидите и ждите, когда капельница опустеет. Позовёте меня.

Он исчез за стеклянной дверью. Поля сняла с себя насквозь пропитанный кровью бежевый плащик и накрыла им Бублика.

Пес беспомощно посмотрел на хозяйку. Затем перевел взгляд на торчащую из лапы иглу.

– Ничего, пробьемся, – шепнула Полина ему в огромное ухо. И мужественно улыбнулась.

Потом глубоко задумалась.

«Как это, однако, странно,- думала она, – искать приют своей душе. Вот живет человек, мечется, хочет успеть сделать  в жизни могое. И всё недоступное, как запретный плод, кажется  ему сладким.  Когда же сладость запретного вдруг оказывается мнимой, то душу настигает такое разочарование … Хорошо, если не стошнит…Так обидно…”

Она тяжело вздохнула.

Полина не была умной женщиной. Она была просто женщиной. Но судьбу за это не винила. Встречала  она умных. Но не особенно мечтала принадлежать к их числу.

«Ясное дело, я им завидую,- думала она , – а иначе почему  не хочу быть умной? Зависть. И недостаток интеллекта. Вот и весь сказ».

Пригвоздив себя подобным диагнозом, Полина  больше нечасто возвращалась к мысли о собственном уме. Всё-таки самодиагностика была сильной стороной её характера.

Кажется, она заснула в обнимку с Бубликом, опустив голову на железный стол. Внезапно Бублик беспокойно зашевелился. Поля мгновенно вскочила. Вся морда у собаки была в крови.

Поля свирепо забарабанила в дверь.

– Да помогите же, черт вас дери! – громко закричала она. Полину душила безудержная ярость.

Подбежавший врач схватил её за плечо.

– Приведите себя в порядок, – сказал он ровным голосом, – вот вам успокоительное. –  Он протянул Поле пластиковый стаканчик с жидкостью, – а будете буянить – воткну укол в одно место.  Вы не только сами беспокоитесь, но и беспокоите животное своей истерикой.

– У него перебиты почки, – сдерживая ярость, процедила сквозь зубы Поля, – я сегодня за УЗИ…

И ударила по стаканчику рукой.

Потом она сидела перед операционной и ждала. И опять думала. На этот раз о Путине и Меркель.

«Вот встаёт, например, Путин с утра, чистит зубы. Как нормальный. Завтракает. Тоже, наверное, как нормальный. А потом решает мировые проблемы. Летит на саммит или, скажем, толкает речь. Перед представителями прессы. Интересно, он к обеду устает или только к вечеру? И устаёт ли? Наверное, терпит. Во человечище! Во масштаб!!! И, ведь, поди ты, присосался клювом к водопою и никак не утолит жажду. Хочется власти и денег. А когда он думает о детях и жене? Она, кажется, у него теперь в бывших ходит. А если желудок заболел?» Полина инстинктивно провела ладошкой по животу. «Не… Жажду власти соплей не перешибешь…Тут уж не до мелочей…У него, небось, и желудок не болит».

Потом мысли её переключились на Меркель. ГЭДЭЭРовский выкормыш, как называет её муж. Собственный народ по миру пустила. Когда канцлерша болеет за свою футбольную команду, на неё даже можно смотреть. Почти нормальный человек. Кричит, вскакивает, размахивает руками. Вот тоже с утра встаёт, потом зубы чистит.  Потом идёт на совещание по налогообложению. Да уж, здесь налогами так обложат, что, мама не горюй…

Полина испытала на собственной шкуре  цену благополучия государства Германия. Рядовые немцы тащат на своей горбине весь Евросоюз. Не приведи господь. Тут тысячу раз взвесишь и подумаешь, что лучше: быть обложенным по матери, но без драконового налога на родине. Или вежливо, без мата, быть обложенным неподъемным налогом на чужбине.

Полина, как всякий заурядный человек, не рожденный мыслить масштабно, в моменты бессилия мыслила категориями конкретными. Поначалу она назначила виновными во всех своих бедах Путина и Меркель. А чё им сделается? Путин вон сколько деньжищ натырил, небось, до седьмого колена наследничков всем обеспечил, всё равно уже не отмыться. А Меркель… Дэк, проводит антинародную политику… Азюлей полную страну напустила… Ну и вообще..

Короче говоря,в полиных глазах у этой парочки не было НИКАКИХ ШАНСОВ. Так и остались бы они навсегда в её душе самыми дурными из всех падших ангелов, если бы однажды – в ответ на полино недовольное жужжание – муж не отмахнулся, раздраженно бросив: «Возможно,  старушка Хилари составит твоей парочке для бития здоровую конкуренцию. Посмотри на её рыло. А еще лучше на её оскал во время интервью или теледебатов. Путин с Меркель и рядом не валялись». Эта чертовски умная мысль ещё не приходила Поле в голову. Она залезла в интернет и тотчас натолкнулась на знакомую физиономию.

С тех пор Путин и Меркель были для Полины так, на подтанцовке. На разогреве подрабатывали. Основной репертуар старательно исполняла старушка Хилари, про которую Поля думала тааакое, нехорошо улыбаясь, что нельзя выразить печатными словами. Поля даже перед самой собой становилось неловко. Вот и теперь она задумалась. Отводила, так сказать, душу…

Насытившись своими тайными мыслями, Поля устало взглянула на часы. Было около двух. Ночь беззастенчиво пялилась черными зрачками в огромные, залитые светом дневных ламп окна ветеринарной клиники.

Поля начала нетерпеливо ёрзать на стуле, всматриваясь в размытые узоры дверных витражей.

Из операционной вышел доктор.

– Прооперировали вашу собачку. Одну почку отняли, вторая – вашими молитвами – цела. Будем надеяться, что остальные внутренние органы выдюжат. Езжайте домой, бульдожка останется у нас.

Поля хотела ему ответить что-то грубое, но лишь устало побрела к выходу.

 

Глва 2. Поля жила в  Германии уже семь лет.

Её жизнь мало чем отличалась от жизни людей, находящихся в таких же условиях. Лишенная здоровых амбиций, отродясь не имевшая  географических или национальных предпочтений, Поля естественным образом – как любой чужеродец- выпала из контекста  полноценных  социальных отношений. И неожиданно испытала такую тошнотворную сытость человечеством, что даже самоё себя возненавидела.

Теперь, когда Поля приезжала в отпуск на родину, она всё менее охотно встречалась со своими бывшими приятелями  и скептически относилась к утверждению, что дружба не имеет срока давности. «Срока давности, может, и не бывает, но зато бывает новый подход к старым вещам,» – думала она. У неё стали размываться границы прежних представлений, формируя иное видение мира. Это было не лучше и не хуже. Это было по-другому. С каждым приездом всё сложнее и сложнее было контролировать речь, выбирая удачные выражения и подлаживая их под ожидаемую реакцию. Сначала Поля это дело интуитивно, стараясь не обидеть собеседника некими наблюдения и знаниями ему чуждыми, почти враждебными. Постепенно эта НАТУЖНОСТЬ стала приводить ее в недовольство. Разговаривать каждый раз так, словно у тебя запор – мыча и мучительно  поджимая губы – задача препротивная.

А зачем я пытаюсь им всем понравиться? – спросила Поля однажды сама себя. И не нашлась, что ответить.

И вот настал, наконец, тот счастливый  день, когда она милостиво позволила себе, не вдаваясь в  объяснения, бесцеремонно прервать все контакты, которые порядком стали ей досаждать.

В черный список она внесла многих прежних знакомых.

Дело заключалось даже и не в том, что её суждения (после нескольких лет пребывания на западе) кардинальным образом изменились, а в том, что отсутствовал предмет разговора как таковой. Она жила теперь другой жизнью, за которую едва ли не перед каждым  должна была почему-то оправдываться и извиняться. “Ну, что вы там, в  гей-Европе поделываете?» – спросит, бывало, какой-нибудь  знакомый, хитро подмигнёт и начнет смеяться. Поля, чтобы человека не обидеть, глупо хихикнет в поддержку пошлости, а у самой уже пошла волна отчуждения. Волна эта начиналась где-то у шеи, аккурат за ушами (почему, интересно?), а потом катилась-сползала до самых пяток. И вот уже Поля – это не Поля, а чистое раздражение и недовольство. «Смотрите там, гомики несносные, – напирает знакомый, грозя пальчиком, –  вот мы вас!» Тут уж Поля  не хихикает даже из вежливости, а только думает, как дать дёру от шутника и яростно  вычеркивает, вычеркивает, вычеркивает его из списка тех, с кем еще желает увидеться в этой жизни. Она порой упрекала себя, что у неё исчезло чувство юмора. «Да и черт с ним, с чувством юмора. На двух стульях все равно не усидеть», – решила однажды она и на этом успокоилась.

Между тем, гомосексуализм, феминизм и прочие  западные  – измы стали частью её жизни. Она решительно отказывалась  давать оценку тому, что её окружало.  Не от безразличия, а оттого единственно, что не хотела выглядеть глупо. В шкуре глупой овцы она уже побывала и повторяться не хотела.

Виною тому был великий Вагнер. Его портрет стоял на полином рабочем столе. Поля была влюблена в  Рихарда  Вагнера. Не так сильно, конечно, как в всоего мужа, но где-то около того.

Музыка Вагнера потрясла её. Это было, конечно, так банально. Но гений потрясает всех и всегда и глупо отрицать  этот факт из боязни прослыть предсказуемым  человеком. «Что это было? – с замиранием сердца спросила себя Поля, когда вышла из зала берлинской государственной оперы, где упоенно и  удивленно слушала « Летучего голландца». –  Разве это может быть так прекрасно?» Был теплый весенний вечер, Поля подняла лицо к небу и… заплакала от умиления  и восхищения. Она впервые слушала Вагнера и к чувству абсолютного счастья и восторга  примешивалась  легкая горечь того, что  она не слышала этого  прежде. Это глубокое впечатления она наивно  привезла своим знакомым на родину, когда поехала в очередной отпуск. «Ты слушаешь этого вонючего антисемита Вагнера?» Полина дернулась и замерла. «Ты слушаешь этого антисемита?» Полина внимательно посмотрела на приятельницу.

«Это всё, – подумала  Полина. – Это всё». И решительно вычеркнула из списка очередную фамилию. Но приятельница была тут ни при чем. Она могла относиться к  Вагнеру как угодно, и не в полининой манере было навязывать окружающим свое мнение. В конце концов, миллионы  поклонников Вагнера во всем мире восторгаются им, преклоняясь перед мощью гениальности и ни в малейшей степени не интересуясь пикантными подробностями его национальных предпочтений.

Ситуация оказалась еще хуже. Приятельница напомнила Полине саму Полину. А человек, существо самолюбивое и впечатлительное, не любит напоминаний о собственных слабостях.

 

7 лет назад Поля приехала в Германию с готовым  набором  жизненных установок. Установки эти были незатейливы и глупы. Но по каким-то, одному богу известным причинам, Поле казались они единственно верными. В числе прочих, прочно засевших в её глупой голове тезисов, находился и тот, что Вагнер – антисемит. Эка новость! Все мало-мальские образованные люди, почитающие (и не почитающие) великого немецкого композитора, знают об этом. Вагнер действительно написал  цикл статей  «Еврейство в музыке» и откровенно недолюбливал этот древний народ. Но одно дело – знать об этом, и совсем другое – прибегать к этому знанию в качестве аргумента в бестолковом споре. Когда в порыве отчаяния Полина бодалась с новой жизнью  в чужой стране, то прибегала к самым низкопрбным доводам. Роняя огромные, с кулак величиной крокодиловы ( да какие там крокодиловы – динозавровы ) слезы, она кричала в отчаянии, что … Впрочем, можно догадаться, о чем может рыдать уставшая мать, если ее ребенок страдает. В данном случае речь шла о болезненном врастании в чужую среду полиной кровиночки Соньки. Поэтому частенько, стоя посреди своей аккуратной немецкой кухоньки в позе воинствующего лилипута и грозя кому-то кулаком в окно, Поля  исступленно и неинтеллигентно орала всё, что думала о Германии и немцах. А думала она ого-го сколько!!!

Под раздачу попадал не только Вагнер. В компании с ним оказывались, понятное дело, Гитлер и его партайгеноссэ, сиамские близнецы  Маркс и Энгельс, сильные духом и волей Ницше с  Шопенгауэром и, не совсем понятное дело, Кант, Мендель и даже – не пришей ни к чему рукав –  Огюст Макэ и Марлен Дитрих. Поля бесцеремонно валила все в одну кучу, и, обыкновенно, её истерическое сопрано достигало  крещендо в момент  прикосновения к «святая святых» –  немецкой порнографии.

(«Послушай,- не выдержал однажды интеллигентный муж, – а откуда ты знаешь, что прародителем  порнографии является Германия? Ты что же, имела честь ЛИЧНО присутствовать при её зарождении?» Полина не нашалась что ответить, поэтому, выкатив безумные глаза, лишь бросила зло: «Das ist fantastisch!!! Муж смущенно кашлянул и вежливо заключил: «Это, прошу прощения, небывало веский аргумент».)

 

Теперь, когда Полине минуло  пятьдесят, она с неудовольствием поняла смехотворность своих  нелепых претензий.

Ох уж эти лабиринты человеческого сознания! Бедный человек беспомощен перед их узкими зигзагами, неожиданными поворотами, извращенными формами, затейливыми переходами.  Он блуждает по ним впотьмах и жаждет найти выход. Счастлив тот, кто найдет этот выход сам, не прибегая к помощи идейных вдохновителей. Идейные вдохновители дают подсветку вместо истинного света, мнимо облегчая блуждающему путь, но за это до конца жизни требуют потом поклонения их фальшивым богам. И вот уже человек, даже не слушая прекрасную музыку, живёт, тем не менее, убеждением, что музыка эта грешна, так как с самого детства определенно знает, что юдофобия – это мовэтон, а потому, не заморачиваясь, прикрывает  свою ограниченность готовыми формулировками. Эти уловки, призванные безнаказанно покрывать убожество духа, кажется, называются  идеологической убежденностью. «И ведь, бог ты мой, нужна  целая человеческая жизнь, чтобы убедиться в собственных заблуждениях, –  с искренним сожалением думала  Поля. – Ведь ксенофобия непременно должна быть одним из базовых этических табу, безусловно влияющих на нормы морали. Бесконечное же обсасывание и муссирование этой темы в средствах массовой информации выводит её за рамки нормы, ставя вне нормы или, вернее, над ней исключительность одной, отдельно взятой нации, лишая таким образом естественности сам факт уважения одной нации другой на равноправных началах. И вольно – невольно задаешься вопросом: Сui prodest

Вагнера она полюбила всей душой, потому что он помог ей понять величие страны, в которой она теперь жила. И даже после того, как муж свозил её в венскую оперу послушать Моцарта, её решение все равно было принято в пользу Вагнера. Иногда она с испугом думала, что могла пройти мимо этой неземной музыки и умереть с убеждением, что «мы войну выиграли, а ваш Вагнер не любил евреев». В этом сложносочиненном предложении каждая часть – истинна,  но как порочно  их соседство, ведь только извращенный человеческий ум может установить логическую связь между этими двумя утверждениями.

Полина сделала для себя вывод: опасно быть заложником веры в мнимых богов. И очень глупо.

 

Глава 3.

Девушка на ресепшене вызвала такси, и Полина отправилась восвояси. Дорога от клиники до дома занимала около пятидесяти минут. Новенький “Мерседес” бесшумно скользил по идеальной немецкой дороге. Молодой таксист весело болтал, переключая время от времени  музыкальную волну на радио. Полина вежливо  расспрашивала его о работе. Он охотно отвечал, улыбаясь. В какой-то момент он  бросил на нее быстрый взгляд и спросил, продолжая равнодушно следить за дорогой: «У вас руки и плащ в крови… Что-то случилось с вашей собакой?» Полина поежилась, нервно потирая ладони. «Он понял, потому что забирал меня от клиники»,- подумала  она. Честно говоря, ей совсем не хотелось  распространяться  на эту тему.

Но она ответила ему…

– Да… Мою любимую собаку покалечила лошадь… Гнедая… Огромная такая лошадь…

Полина замялась, но потом нерешительно вскинула руки, описав в воздухе дугу.

– Вот такая здоровая была лошадь, – добавила она.

Таксист  присвистнул и сочувственно кивнул.

– Он ведь добряк… И совсем глухой. Он всегда гуляет на поводке, потому что команд не слышит. Иногда я его спускаю с поводка, и он послушно бежит рядом.                                                                Полина  замолчала, сморщив нос и удерживая слезы.

– Но не на этот раз,- подсказал шофер.

– Но не на этот раз, – глухо подтвердила Полина.

Она достала из кармана носовой платок и стала сосредоточенно стирать с ладони кровь. Засохшая кровь оттиралась плохо, поэтому Поля смачно плюнула на ладонь. Дело пошло лучше. Потом она зачем-то стала плевать и на полу плаща, едва различая в тусклом свете бурые пятна.

– Собачка то жива? – осторожно спросил шофер.

– У вас такие странные врачи, –  усмехнулась  Полина, не торопясь отвечать на   вопрос.- У вас очень странные врачи. И собачьи и человечьи. Не, ну он на меня смотрит и нагло так говорит, что с собакой все в порядке. Понимаете? Он не на собаку смотрит, которая лежит в луже крови, а на аппарат УЗИ и на меня. Попеременно. И врет мне в глаза. Честно скажу, я такого ни разу в жизни не видела.

– Он вам не врет, – печально сказал парень. – Он свято верит в то, что говорит. Он сам машина и управляет машиной. Зомби.

– А как же врачебная интуиция и клятва Гиппократа? – изобразила удивление Полина, хотя ответ ей был, несомненно, известен.

– А зачем  машине клятва Гиппократа?- ответил вопросом на вопрос парень.- Машине, ей однофигственно.

– Надеюсь, что жив, – ответила невпопад  Поля. – Он сейчас между небом и землей, мой Бублик.

Оставшуюся часть пути они промолчали.  Шофер вежливо молчал, потому что  искренне сочувствовал  этой грустной  иностранке с исплаканным лицом. Иностранка же молчала от безысходности. Захлестнувшее ее отчаяние было столь велико, что немыслимо было выразить его парой вежливых отговорок.

Поля мужественно боролась с искушением нарушить собственный внутренний запрет.

«Нельзя мне, – мучительно уговаривала она сама себя.- Я не должна опускаться до проклятий. Дурно это, некрасиво. Когда-нибудь это не сойдет мне с рук, и я буду наказана за непотребные мысли. Мне никто клятвенно не обещал путевку в рай. Эта жизнь не хуже и не лучше той, которой я жила. Она просто принципиально другая. Другая… Другая…»

Автомобиль, разрезая желтымы лучами фар черный  бархат теплой  сентябрьской ночи, подкатил к полиному  дому. Поля поспешно расплатилась и неловко вывалилась из кабины.

Легонько толкнув калитку, она прошла по узенькой тропинке  к уютному деревенскому домику, изредка натыкаясь в темноте на кусты. Потом долго  ковырялась ключом в замочной скважине и,  открыв, наконец, дверь, включила свет на веранде. Навстречу ей с громким восторженным хрюканьем бросилась собака.

– Привет, Ева, – Поля устало опустилась на колени и  нежно потрепала по голове бульдожиху. –  Нам теперь обеим надо молиться за Бублика. Как ты думаешь, твоего или моего бога мы  попросим о милости?

Бульдожиха хрюкнула громче обычного и спрятала морду в полиных ладонях.

– Намек поняла, – улыбнулась Поля.-  Видовые и языковые различия не позволят нам молиться одному и тому же богу. Что ж, пусть каждый говорит со своим.

 

Чуть позже они сидели на кухне и ели жареную  курочку. С жадностью обгладывая куриную ножку, Поля одновременно сбивчиво  отчитывалась перед Евой о своих злоключениях, сопровождая повествование красноречивыми жестами, злобной мимикой и сатанинским  хохотом.  Сначала Поля  примерила на себя позу вставшей на дыбы лошади, для достоверности громко заржав. Потом она опустилась на карачки и, рыча, стала проворно носиться по кухне, изображая “дебила Бублика”, которому вздумалось облаять и покусать “эту здоровую корову лошадь”. И, наконец, Поля поползла неуклюже по-пластунски, непристойно виляя желеобразной филейной частью. На этот раз она исполняла миниатюру на тему “Как я пыталась проползти под этой чертовой электрической изгородью, чтобы спасти  Бублика от лошади, и как меня ударило током в жопу”.

Ева внимательно слушала, раззявив слюнявую пасть, в которой время от времени молниеносно исчезал очередной кусок курятины, по-братски разделенной с хозяйкой. Наконец, Поля встала, отряхнула ладони и со словами “представление окончено” обняла Еву и горько заплакала. На этот раз они ничего не изображала. Она плакала, потому что ей было жалко Бублика. И себя .

Кому она больше сочувствовала – себе или Бублику – она понять не успела, потому что вздрогнула от телефонного звонка. Поля утерла сопли, покосилась на телефон, но трубку не сняла, предполагая что за этим последует. После третьего гудка аппарат привычно сказал бодрым полиным голосом:     “Здравствуйте! Семейство Нойман внимательно слушает вас. Спешу вам сообщить, что мы очень счастливы вместе и  искренне надеемся, что оставленное вами после звукового сигнала  сообщение сделает нас еще счастливее!”

“Мама, – сказал телефон уже Сонькиным  голосом, – мама, почему ты отключила сотовый? Мы тебе звонили и на мобильник и домой уже дважды, но никто не ответил. Слава богу, мы догадались позвонить в ветеринарку, где нам сказали, что ты уехала больше часа назад. Мама, я тебя уверяю, с твоей собакой будет все в порядке. Так сказал нам  ветеринар. Вот тут рядом стоит Михи и тоже за тебя волнуется. И за Бублика, конечно. Пожалуйста, не страдай. Мы тебя очень любим и просим тебя лечь отдыхать.Ты меня поняла, мама? Я знаю, что ты меня слышишь. И не вздумай читать Гитлера на сон грядущий. У тебя и так сегодня был очень тяжелый день”. Еще несколько секунд  Поля слышала взволнованное дыхание дочери, потом Сонька отключилась. “А это ты видел?” – Поля злорадно ткнула огромный кукиш в цифровую панель телефона, посмевшего строгим сонькиным голосом поставить под сомнение ее, полины, литературные предпочтения!

Затем закрыла на секунду глаза, представила себе родное  лицо дочери, веселую улыбку рыжего Михи и с невероятной  нежностью подумала :”Ах, мои милые дети! Я вас так люблю”.

В спальне она легла, не разбирая постель, поверх покрывала, уложила рядом с собой слюнявую Еву, накрылась огромным пуховым платком, включила ночную лампу и открыла  томик ” Майн Кампф”. “Ку-ку… ку-ку… ку-ку… ку-ку…” – раздалось из коридора. “Спасибо, Кука, –  вежилво поблагодарила Поля кукушку, которая жила в часах, которые Поля подарила сама себе на прошлое Рождество. – Приятно осознавать, что в доме есть некто, кто честно делает свое скромное, но очень важное дело и при этом не отчитывает меня за литературную всеядность”.

Поля попыталась сосредоточиться на гитлеровских писульках, но тщенто. Она поворачивалась то на один бок, то на другой, шепотом уговаривала себя, поглаживая по спине храпевшую во всю глотку Еву, но ничего не помогало. Снова и снова, против её воли, кто-то невидимый прокручивал перед ней яркий цветной кинофильм… Вот избитый  Бублик, с заплышим глазом и развороченной челюстью ползет к Полине, но  лошадь настигает его и опять бьет копытом. Вот она, Полина, пытается подлезть под изгородь с электронапряжением и неуклюже  задевает её пятой точкой. Полю ударяет током. Это не очень больно, но очень обидно, поэтому Полина начинает громко плакать, таща за одну лапу Бублика из-под  встающей на дыбы гнедой. И Поля и Бублик испытывают животный страх перед  своим невольным убийцей и стараются отползти как можно быстрее за огороженную территорию. Поля отчаянно ревет, но не теряет бдительности. Краем глаза она видит, что к ним уже несутся, потревоженные,  две другие – обе серые в яблоках – лошади. Поля со страху мочит штаны, но друга не бросает. Она тянет его за лапу, и в последний момент, когда ретивая парочка, присоединившись к гнедой, находится почти рядом с ними, Поля вытаскивает свою задницу и почти убитого Бублика на безопасную территорию. Она быстро вскакивает на ноги, нервно и громко смеясь от пережитого ужаса, показывает неспокойным  животным средний палец, награждает их красноречивыми эпитетами, о сущестовании которых в собственном лексиконе никогда и не подозревала, с ехидным злорадством плюется и кидает в лошадей комья земли, совсем не стыдясь того, что у нее штаны мокры до пят.

Потом она несет свою собаку домой, воя как пожарная сирена, но никто, разумеется, её не слышит, потому что их домик находится на самой окраине деревни.

Следующее воспоминание – они уже в такси. Бублик безжизненно обмяк у Поли на руках. Покрывало, в которое он завернут, все в крови. Поля трясется в тихой истерике. Она панически боится немецких врачей. И человечьих и лошадино-кошачье-собачьих.

Ева громко всхрапнула во сне и еще ближе пододвинулась к Поле под пуховым платком.

“Четыре часа… Вздремнуть бы… – оторвалась от своих  тревожных  думок Поля, поглаживая бульдожиху по мягкому животу.- Надо попробовать уснуть. Пардон, Адик, ты  сегодня не в теме.”

Поля отложила “Майн Кампф” и  мгновенно забылась. Даже свет не выключила.

 

Глава3.

Кука, выпучив глаза, почти выпрыгивала из собственной кожи, чтобы оповестить Полю о начале нового дня. Она считала себя птицей благородного происхождения, не из деревенских, поэтому старалась не сорваться на петушиный фальцет. Ее “ку-ку” звучало сдержанно, но настойчиво, как и полагается звучать просьбе аристократа. Однако все ее попытки были тщетны: Полина спала как убитая. Она не слышала ни кукиных выкриков, ни телефонных звонков, ни повизгиванья Евы, которая устала терпеть и давно уже царапала лапой дверь, желая как можно скорее произвести утренний туалет.

Поля открыла глаза только к полудню. Она проснулась сама по себе, потому что выспалась. Еще  сонная, побрела на кухню, выпила стакан воды с газом, открыла Еве дверь во двор. Бульдожиха наспех благодарно лизнула хозяйке босую ногу и умчалась в в сад делать свои собачьи дела.

Раскачиваясь на стуле, Поля слушала автоответчик.

“Дорогая, я звонил в ветеринарку. С Бубликом все в относительном порядке. Его вывели из искусственной комы, к вечеру возьмут анализ крови. Кормят через капельницу, но это естественно после такой операции. Пообещай, что сразу же позвонишь мне, как проснешься. Я звонил Софье.  Они с Михаэлем с удовольствием гуляют по Цюриху. По-моему, они очень счастливы. Мы тебя любим. Целую.”

Поля налила себе еще воды. С удовольствием выпила. Прошла в коридор, подтянула вверх на часах гирьки в виде шишечек, которые опустились почти до самого пола.

“Кука, извини, я так устала, что совсем тебя не слышала”, – виновато обратилась она к кукушке. Кукушка обиженно сидела в домике, чистила перышки и в данный момент собиралась – для укрепления голосовых связок- выпить гоголь-моголь. Поэтому не удосужила Полю ответом. “Скоро двенадцать, – думала Кука, – мне предстоит превратить в высокое искусство этот глупый ритуал кукареканья. Я должна быть в голосе. Некогда мне болтать”.

Поле не очень – то хотелось лебезить перед Кукой, поэтому она ограничилась жестом сожаленья, приложив руку к груди.

Поля вдруг улыбнулась. “Здесь совсем другая жизнь, и я к этому уже привыкла. Слава богу, здесь не бегают по улицам голодные собаки, не вешают кошек, не поджигают хвосты голубям”.

В полином представлении все человечество условно делилось на две категории: собачники и нЕсобачники. Она до умопомрачения любила собак. И, если честно,  не понимала выражения ” да что уж там собаки, вон некоторые дети живут хуже собак”, считая упоминание собак и детей в одной логической связке абсолютно кощунственным.  “Я глуповата, –  чистосердечно признавалась она сама себе,-  чтобы постичь замысловатую подоплеку этого гениального высказывания”.

Частично дело было, действительно, в полиной глупости, частично –  в ее скептическом отношении не к утверждению, а к утверждавшим. Не любила Поля взаимоисключений, боялась она их. Она не могла представить, как можно любить собак и не любить детей. И наоборот. Первое, с чем она столкнулась, когда завела себе пару французских бульдогов, был закон. А закон в Германии – великая вещь. Ему подчиняется вся нация. Там мухи – на потолке, а котлеты – в кастрюльке, то есть законы о детстве и о содержании животных каждый сам по себе существуют. В Германии мордатые мужики с мордатыми собаками в общественных местах, боже сохрани, не бегают, потому что полиционеры на машинке подъедут и властью им данной потребую соответсвующее разрешение на содержание такой собачки. А если уж нет такого разрешения, то пеняй на себя. Тут дело даже не в страхе перед законом и полицейскими. В Германии существуют культура обращения с животными. Чтобы пьяные немецкие чиновники да с вертолетов редкую породу горных козлов отстреливали? Тише, братцы, даже думать об этом не могите! Тут, знаете ли, принцип индивидуальной ответственности в чести. А уж если “зеленые” об этом пронюхают! Тогда или в петлю или – бескровный вариант – в отставку. Немецкий народ  выстроил надежную систему социальной  защиты более уязвимых слоев населения – стариков и детей – и позволил себе заняться такой “безделицей” как животные. Потому как всякий уважающий себя народ не пнет слабого, даже если у этого слабака есть хвост, и бегает он на четырех лапах.

Поля много путешествовала с мужем по Германии, часто болшую часть пути приходилось преодолевать по автобану. Иногда дорога была очень широка и разрезала лесной массив.

Поля с тоской думала о животных. ” Не боись, – сказал однажды муж, – видишь мост впереди?”. “Ну, вижу, – ответила Поля. –  И что?”

“А то, что этот мост построен для косуль, енотов и прочего зверья. Чтобы они могли спокойно переходить на другую сторону. Таких мостов в Германии очень много”.

Поля облегченно вздохнула.

“Глупость какая-то, – продолжал  ворчливо муж, – такие средства бестолково транжирятся”.

“У тебя рабская психология,” – задумчиво ответила ему Полина.

” Какой, однако, странный вывод ты сделала из моих слов, – удивился муж, – а могу я поинтересоваться: в чем же скрытый смысл твоего более, чем оригинального умозаключения?”

Полина несколько секунд помолчала, а потом сказала:” Вы тратите миллиарды на содержание целой армии дармоедов. Это так печально. Беззастенчивое паразитирование на идее покаяния немецкой нации за преступления, совершенные во времена третьего рейха, больше напоминает манипуляции сознанием великого народа с целью его постепенного уничтожения. Почему же стыдно сооружать мосты для животных в государстве, где его граждане работают как муравьи? Где престиж нации определяется трудолюбием народа? Это же ваши мосты и ваши животные. Государственная политика направлена на внушение целой нации комплекса неполноценности. Это так… глупо, если честно… Вы кормите толпы инородных бездельников, которые, словно тараканы, расползлись по всем щелям. Вот уж, действительно, глупость упряма, как утверждал  мой любимый Камю”.

“Эк тебя забрало, Дуся, – муж улыбнулся. Он любил использовать это обращение, однажды в шутку оброненное Полей. –  Так вот, Дуся. Мы давно уже не великий народ. Мы давно уже англо-саксонская колония. Зачем, думаешь, к нам Елизавета прошлым летом приезжала? Чтобы убедиться, что нас больше нет”.

Поля отвлеклась от своих мыслей, потому что услышала, как в дверь скребется Ева.

“Ну, красавица, давай будем завтракать, – открыв дверь, пригласила Полю собаку. – Или уж, пожалуй, обедать… по времени -то…”

Она навалила консервов в миску бульдожихе, а для себя быстро соорудила огромный бутерброд с листьями салата и ломтиком французского сыра. Включила кофеварку. Ева громко чавкала, роняя слюни и куски мяса. ” Голубушка моя, – поморщив нос, обратилась к ней Поля, – а не могла бы ты в момент приема пищи не вести себя как поросенок у корыта?” Собака, не обращая внимания на хозяйку, с аппетитом вылизывала миску. Вылизав, опять хрюкнула, довольная. Кофе, наконец, сварился, и Поля налила себе чашку. Жуя бутерброд, она смотрела в окно. Поля  почти уже привыкла к деревеньке, в которой жила около 7 лет. Деревенские называли Полю и Кристофа швейцарцами. Не, не потому, конечно, что у них был счет в швейцарском банке – куда там! – а потому, что Поля и Кристоф строго придерживались политики нейтралитета. В общем, конечно, это было не очень легко. Люди в деревне больше всего на свете любят между собой что-нибудь делить или кого-нибудь дружно обсуждать. Немецкие деревни в этом смысле, будьте покойны, не исключение. Поля из шатнов лезла вон, чтобы не втянуться в местные передряги. Нельзя ей было. До последнего момента она была единственной иностранкой в деревне, да и мужа почти никогда не было дома. Поэтому Поля  просто обязана была, если  уж не заполучить в друзья полдеревни, то, как минимум, не настроить вторую половину против себя. До полиного переезда Кристоф был местной достопримечательнлстью. Его все жалели. Потом, когда Поля приехала, жалели их обоих. Ну в самом деле: сидят себе  по выходным, когда вся деревня гуляет, и читают книжки. Слабые на голову оба. Еще хуже обстояло дело со скотиной. Еще до женитьбы на Поле Кристоф  прикупил себе пяток овечек.  Никаких особых целей он не преследовал, просто порода полудиких неприхотливых овец приглянулась ему с первого раза, да и купленный недалеко от дома гектар земли был для выгула вполне даже подходящ. Овцы гуляли себе по этому зеленому гектару, щипали траву и были жизнью очень даже  довольны. Довольны были и их хозяева. Проблема возникла, как водится, внезапно: овцы стали размножаться. Этой сложности Полина не предвидела (что уж там говорить, она была не просто городским жителем, а бестолковкой), поэтому впала в глубокую задумчивость. Собравшись у изгороди перед пастбищем, неторопливо и лениво переговариваясь с видом знатоков, соседи дружно давали дельные советы : куда отправить шкуру от овец для обработки, где выгоднее продать баранину, почему не стоит продавать ягнятину туркам для шаурмы ( они, шельмы, или денег не доплятят, или подвергнут животное мучительной смерти, ну их к бесам). Поля делала умное лицо и благодарно кивала. Притворялась, что прислушивается. Сама же закрывала глаза и живо представляла себе дядьку-мясника с огромным кривым ножом. Дядька этот был похож почему-то на Бармалея из давнишней книжки из детства. Вот он по осени, как водится, пришел к ним и  ловит ягнат. Маленькие белые ягнатки бегут к нему, а он им этим самым ножом с блестящим на солнце лезвием раааз  и –  по горлу.

“Не дам делать бойню у себя дома, – решительно сказала она мужу звенящим от волнения голосом, – не дам. Крестьянкой я никогда  не была, да и поздняк теперь метаться. Или мы будем раздавать животных людям, занимающимся разведением, или кастрируем барана. Я хочу открыть тебе одну страшную тайну: мне глубоко накакать на то, что делают другие. Людей мне обижать не хочется, потому что они выросли на этой земле и живут своими законами. Это крестьянская жизнь, и мне она чужда. Я разделяю её с другими исключительно в силу сложившихся обстоятельств. Но о забое животных в нашей семье речи быть не может в принципе». Муж быстро согласился с Полей (у них редко возникали  разногласия), заметив, однако, что мясо-то она, Поля, в пищу употребляет. Поля, а за ней и Софья, легко отказались от мяса. Это полино решение имело позитивные последствия для их семейного статуса в деревне: их посчитали окончательно и бесповоротно свихнувшимися, а потому и жалеть стали еще больше. А где жалость там, как известно, и всеобщая любовь. Че с них взять-то? Пива не пьют и овец бесплатно раздают. Кукукнутые.

Поля подумала-подумала и сделал себе еще один бутерброд. И налила еще одну чашку ароматного кофе. Ева развалилась, сытая, у полиных ног и попросила почесать ей живот. “Погоди, ем еще”, – отмахнулась  Поля.

Потом она тяжело поднялась по крутой деревянной лестнице в комнатушку на втором этаже и вытащила из-под  горы старых вещей свой старый рюкзак. Не очень придирчиво осмотрев его, она поплевала и, старательно раздувая щеки, подула на некогда блестящую кожу. В целом и в общем осталась довольна.

 

 

Глава 4.

Бублика выписали через две недели. Исхудавший, он припал к чашке с водой, как только переступил порог дома.

Поля нежно провела рукой по его костлявой спине. “Ничего, ничего, – утешила она больше себя, нежели Бублика, – были бы, как говорится, кости”…

Рюкзак стоял давно собранный, так что Поля решила привести в порядок мысли.

Она села у окошка на кухне. Бублик и Ева легли у ее ног. Через стекло она видела своих новых соседей, появление которых, собственно, и повлияло на полино решение. Чумазые темнокожие ребятишки с визгом кидали друг в друга остатки кукрузных початков. Они шумели, резвились и радовались жизни. Это были дети беженцев. Деревня вот уже неделю как погрузилась в мрачное молчание.

Первое время Поля вместе с Кристофом припадали к монитору и отслеживала последние известия. Сначала Украина, потом события, связанные с наплывом беженцев. Поля старательно пыталась  определиться со своей гражданской позицией. «Ты – человек или тварь дрожащая?» – строго спрашивала она себя. Очень уж уважала Достоевского. Ответ получался хуже некуда. У Поли не было позиции. Ну, то есть, вообще никакой. Она даже прозвала себя Башмачниковым. Гоголя Поля тоже сильно уважала. Ей, конечно, было жаль детей, но больше по материнской природе, а вовсе не потому, что где-то что-то там бомбят. Эта акция по уничтожению и переделу мира, давным давно спланированная весьма предприимчивыми гоблинами Давоса, сейчас находилась в самом разгаре. И каждого она застала там, где застала. Так уж фишка легла. Поле противны были персоны, корчащие из себя гражданское общество с одной единственной целью: разрешить почти неразрешимые собственные  внутренние противоречия. Принадлежность к оппозиции для многих уже давно стала торговым брендом. Работа под прикрытием, так сказать… Кто стишки пописывает на злобу дня, периодически вбрасываая их в открытые рты жаждущих крамольных деликатесов, и делает себе таким образом литературное имя, кто, распихав по карманам значительное количество наворованных денежных знаков и не имея представления, что с ними дальше делать, рвет глотку, пытаясь прослыть борцом за справедливость и бравируя теориями всемирного заговора, щедро приправляя их пряным ароматом конспирологических изысков. А кто откровенно публично самоудовлетворяется, подпитывая собственный нарциссизм красивыми словами о любви к отечеству. А потом, с упоением просматривая по ящику собственное выступление на трибуне госдумы, с жаром предаётся соитию с очередной пассией. Такой высший актерский пилотаж. Порнобратва нервно курит в сторонке…

Поля остатком своего недалекого ума догадывалась, что существуют объективные законы раскола общества в период потрясений, так что появление националистов и их противников – явление вполне закономерное. И среди интеллигенции и среди простого народа. Одни – за, другие – против. Одним за честь отцов и дедов обидно, а другим сыра с плесенью на завтрак искушать хочется. А иначе, какой же это конфликт, когда все – за? Или когда все – против? Общество – то разнородное. Тебе сырку заморского хочется, как во Франции изволят кушать? Дэк, я те черепушку ща прикладом от калаша проломлю, чтоб честь страны не опозорил и не просрал в уборной вместе с вонючим козьим сыром. Есть, конечно, честные люди, радеющие за мир во всем мире, но вот только где же их увидеть? В кунсткамере , наверное…

Полина  было зауважала за активную гражданскую позицию Захара Прилепина. Даже возмечтала полюбить его как положительного героя. А что? Мужик масштаба крупного, писатель, много чего делает для страны, националист. Да вот незадача: к «Не чужой смуте» прикупила «Черную обезьяну». А там, в «.Обезьяне…»  этой… Царицы небесные!!! В общем, все как положено нынче у писателей: тетка с мужиком совокупляется и так и этак, язык куда-то без конца сует, и разговаривает он – главный герой – исключительно  матом. Потому как сильно за детей и родину переживает. Патриот, в общем…

Горько потом жалела, что денег много на эту муть потратила. В Германии книги дорогие, сглупила, надо было сначала в интернете прочитать. Дэк, нет, поддалась, Прилепин, Прилепин,.. Дура… А гумконвой в горячие точки сопровождает – это ему респект. Только книги пусть больше не пишет. Данилевским с Бердяевым ему не стать, а Сорокину нас уже есть. Тот уж все позы по пять раз переписал, что уж тут умничать… Опять же, Камасутра существует.

Полина поохала – поохала, поупрекала себя в старомодности, книжки глыыыыыыыбоко запрятала, в сарай (внуков потом пугать), туда же, к Сорокину, насквозь пропитанному запахом кала и мочи эстету и к дзен – буддистскому интеллектуалу Пелевину, после прочитки которого не только забываешь, кто такой Чапаев, но и в голове пусто так, что пустее некуда. Ну, то есть, полный футурец*. ( Пелевни «Чапаев и Пустота»).

 

«Все эти странные люди, претендующие на звание посредников между небом и землей, совершенно всерьез мнят себя интеллектуальной элитой. Что там говорила стареющая  рыжеволосая русалка из оппозиционной газеты? Что – то вроде того, что вся настоящая русская элита вымывается. Мол, покидает элита дерьмовое государство, едет эта самая элита в заморские страны, где всё в шоколаде и шоколадом какают». Поля усмехнулась. «Кто бы уж за ручку унитаза дернул, – с раздражением подумала она, – чтобы вся эта недовымытая элита исчезла, наконец, в черном отверстии клоаки. Никогда вам не написать, ребята, просто и стильно –  «…море смеялось…», что бы ваш друг Басинский ни писал про Горького. Кишка у вас тонка».

.

Когда к ним в гости приходили немецкие друзья и дружно хвалили Путина, Полина задумчиво поворачивала голову к окну, словно бы всматриваясь в прекрасную даль, а сама в этот момент ехидно думала : « Эх, голубь ты мой, тебя бы на пару деньков в нашу ментовочку. Нет, боже сохрани, не как преступника, а только как подозреваемого… Да что там, просто как свидетеля… Для дачи показаний… Ты, дружище, во всех грехах признаешься, еще штук пять лишних на себя повесишь… У нас менты – люди сложные. И не дай тебе бог, глупенький, туда попасть. В демократию эту…С её законами»… Друзья же воспринимали ее улыбчивое молчание как знак согласия и наперебой продолжали хвалить страну, которая осмелилась показать задницу дяде Сэму и героически сражается на сирийских фронтах.

Когда же российские друзья с видом заправских экспертов рассказывали сказки про неимоверно высокий  уровень жизни на Западе, особенно в области медицины, то Полина привычно задумчиво поворачивала голову к окну, словно бы всматриваясь в прекрасную даль, а сама в этот момент ехидно думала : «Эх, голубь ты мой, тебя бы туда, да на больничную койку. Ты по гроб жизни им благодарен будешь, что не уморили тебя  до смерти и отпустили полуживого, без диагноза и – если повезет- на своих двоих. А то ведь на четырех костях ползти будешь, еще и пинок под зад получишь. Для скорости. Вся врачебная помощь держится на точности дорогостоящего медицинского оборудования. И никакого отношения не имеет к человеческому фактору. Здесь нет врачей. Здесь роботы… Глаза выкатят и квакают. А о чём квакают –  сами вряд ли догадываются… И не дай вам бог когда – нибудь… сюда… А рекламу о прекрасном лечении в Германии богатеи делают. Развлекуха у них такая»…

Ничего этого Поля, разумеется, никому не говорила. ЗАЧЕМ? У Поли, как уже было говорено, не было географических предпочтений. Досада, которая её охватывала от несправедливости в России, была сродни досаде в Германии. Но одно Поля знала точно: её кровинка Сонька отсюда увидит больше и дальше. Значительно больше и значительно дальше. Просто потому, что здесь горизонты шире. Без дураков. Не стоит себя обманывать. В этом ведь и состоял весь смысл болезненного, почти мазохистского самовживления в новую среду.

С улицы просигналило такси. Поля натянула рюкзак, взяла в каждую руку по поводку и, заперев дверь на замок, умчалась на такси вместе с собаками на главный вокзал Берлина.

ГЛАВА 5.

Старый  Глобус улыбнулся. «Нашла-таки, непоседа, это место на моем уже порядком истертом боку». Он радостно закрутился на своей деревянной ножке, набирая скорость все больше и больше, резвясь  и демонстрируя зеркальной  поверхности шкафа то северные, то южные, то западные, то восточные части земного шара.  Глобус был куплен в антикварном магазине и торжественно преподнесен Кристофом жене на Рождество. Вот уж угодил так угодил муж с подарком! Глобус был невероятно горд собой, потому что был выпущен  в Берлине институтом Дитриха Раймера в 1937 году, и окутывающее его лоскутное одеяло того времени выглядело ну совсем иначе! Полина часами рассматривала через лупу пестрое платье самодовольного глобуса, искренне поражаясь, что всего 80 лет назад все было таким удивительно другим.

И вот однажды Полина позвала Кристофа из комнаты : «Дорогой, ты не можешь мне помочь? Я не совсем понимаю, что здесь написано. Надпись почти стерта, не совсем четкая, и я не верю, просто не верю своим глазам». Кристоф взял лупу и прочел : «Город Собак». Это странное название малюсенькими буквами было прописано на глобусе в районе  французского Прованса, около Авиньона. «Sur le pont d’Avignon, On y danse, on y danse, – тихо пропела Полина. – Кажется, это находится на территории национального парка  Камарг в южной Франции, – еще тише добавила она и покосилась на Бублика.

План, конечно, созрел в голове у нее сразу. «Я хочу туда!» – решительно сказала она мужу и ткнула пальцем в точку на глобусе.

«Ты всегда куда-нибудь  хочешь,- засмеялся муж,- но надо дождаться подходящего момента». Какой такой «подходящий» момент имел в виду Кристоф Поля не поняла, но противиться такой постановке вопроса не стала. Поля очень любила мужа и доверяла его интуиции. В его утверждениях всегда есть логика. Значит, и спрашивать не стоит. Подходящий момент настанет сам.

Он и настал.

Это когда она однажды утром проснулась, встала с кровати и поняла, что не различает цветов. Все вокруг было мрачно-серым. И ничегошеньки больше. Полина подивилась такому факту своей биографии и отправилась  к окулисту. «Не морочьте голову, – сказал глазнюк, – на глазном дне отражаются, разумеется возрастные изменения, но чтобы вдруг, так сказать… ни с того ни с сего… Вот этот апельсин какого цвета?» – строго спросил он и сунул ей под нос пупырчатый серый круглый предмет, пахнущий апельсином.

«Оранжевого», –  автоматически ответила Поля. «Ну вот вам и диагноз: вы – симулянтка, – заключил окулист. – До свидания. Выписываю вам профилактические капли от сухости слизистой оболочки глаз. А, может, вам надо просто отдохнуть. У вас, знаете ли, возраст сейчас такой… Кхе-кхе… Переходный… Рекомендую вам отдохнуть в Карловх Варах. Всего доброго!»

«Дурак,- злобно думала Полина, возвращаясь домой, – все апельсины – оранжевые. Не скажу же я ему, что апельсин серый. Да и пах он апельсином. Но всё-таки я не сумасшедшая. Я явно видела, что фрукт был сер! Ещё и отправляет меня, гад, на воды, меланхолии лечить. Тьфу!»

Однако Поля точно знала одну тайну, явившеюся причиной её нынешнего состояния: у Поли в душе образовалась огромная дыра. Когда во время принятия ванны  или в процессе переодевания  она смотрела на свою впалую грудь, то явно видела  между отвисшими сиськами пятидесятилетней тетки одно место, в котором зияло отверстие. Дыра была среднего размера и через нее можно было увидеть в зеркале, например, те предметы, которые находились за спиной. Полина шифровалась, чтобы никто не узнал об этой тайне. Она затыкала дыру ватой и заклеивала пластырем, а потом надевала лифчик на поролоне. В результате этих нехитрых манипуляций хилые груди приобретали некую форму, а дыра была замаскирована. Но стоило Поле убрать эти временные затычки, как она с легкостью могла пронзить себя насквозь морковкой, бананом или даже просунуть туда свой хилый кулачок.

Дыра образовалась, когда ушли папа с мамой. Тогда же небо упало на землю, и мир стал серым.

Она съездила в Карловы Вары. Потом съездила на Северное море. Потом на Средиземное. Потом муж посылал ее еще куда-то, потом ездил вместе с ней, но душа ныла, голова отказывалась думать, а тело напоминало старый рваный башмак. Душе хотелось назад папу с мамой. Хотелось так страстно, что Полина почти перестала разговаривать. У нее потекли слюни изо рта. Кристоф, сажая Полину за стол, надевал ей слюнявчик. «У меня идиотия?» – с горькой иронией спрашивала Полина мужа, вытиравшего ей салфеткой рот после еды. « Не мели чушь. Это пройдёт», – мужественно отвечал Кристоф. Через какое-то время слюнотечение и впрямь прекратилось, но зато запротестовали и  отказалиськак следует  передвигаться ноги. Поля и к этому осталась равнодушна. Она нашла в саду палку и стала ходить с палкой.

По пятницам она ездила в кафе, где они с мамой часто бывали. И заказывала любимые мамины творожные плюшки. Девушки – продавщицы привыкли уже к этой странной русской, которая покупала двойную порцию плюшек с  кофе, но съедала только одну, а вторую оставляла стоять на столе. Она подолгу сидела  за столиком и разговаривала сама с собой. Однажды они осмелились ее спросить, почему она оставляет каждый раз одну порцию, но Полина строго глянула на них и сказала : «Это же для мамы. Она очень любит.»

Девушки вежливо закивали и перестали спрашивать. Просто молча принимали счет и ждали, когда посетительница уйдет, оставив на столе нетронутую чашку кофе, творожную плюшку и щедрые чаевые.

Эта образовавшаяся в душе дыра была, по-видимому, черной, а потому и всепоглощающей: там исчезало безвозвратно сочувствие к сирийским, к украинским и прочим беженцам ( и небеженцам), к сбитым самолетам, к войнам, да и просто ко всему, что её окружало. Полина не хотела никого ни в каком виде, впадая в неимоверную ярость при любой попытке колыхнуть неподвижное озеро ее души. Она даже прочитала от корки до корки « Майн Кампф» из страха, что не любит людей. Боялась быть похожей на человеконенавистника. Странным было это прочтение. Желание познать самоё себя оказалось сильнее настойчивого внутреннего неприятия, впитанного с молоком матери. Однако Полина Сергеевна четко уяснила, что негоже в её возрасте оставлять непрочитанными книги, на авторов которых она лично обижена. На Гитлера Поля была, понятно, очень обижена. Вернее, не так: в детстве она хотела пытать Гитлера и мстить ему. Эта была единственная кровожадная мечта в её жизни. Поля почему-то знала — будучи ещё маленькой девочкой – что, попади Гитлер к ней в лапы, она начнёт его мучить, начиная с усов.  «Я буду выдергивать по одному волоску из его мерзких черных усиков,  – с мстительной ухмылкой думала она, – а он, ясное дело, будет молить меня о пощаде, юлить и плакать, потому что пытка будет ему невыносима. Но я буду дергать и дергать и буду смеяться ему в харю». Гитлер оказался не дураком. И не клоуном. Но расистом и убийцей. Полина облегченно вздохнула, захлопнув книгу на последней странице: людские судьбы её мало трогали, но зла она точно никомушеньки не желала. «А этот душегубец всё одно будет навечно закован в ледяной плен в девятом круге ада. Туда ему и дорога». Надо отдать, однако, книге должное: она наполнила Полину тайными знаниями, которые научили её не кричать «ура» там, где слишком громко это делают остальные. Оказала она существенное влияние и на полинины знания по истории Германии, особенно той её части, где речь идет об Австрии и причинах её последующего аншлюса.

Поле было невероятно тяжело после смерти родителей, но страдалицей она себя выставлять не хотела. Считала, что это выпендреж. Да и кому это интересно? В самые тяжкие минуты она строго выговаривала себе : « Запомни, деточка, страдание – не заслуга*». ( Стефан Гейм «Агасфер») Ну в самом деле, думала Поля, зачем корчить из себя то, чем ты не являешься. Она повидала уже многих людей, проповедующих истины, которым сами не следовали. Выглядело это несуразно. Полина дала себе слово уважать собеседников уже тем хотя бы, чтобы не выглядеть банально. «Это такое непостижимое искусство, – думала она, – слушать человека без приготовленной для его шеи петли, которую ты непременно хочешь накинуть собеседнику, используя в качестве аргументов кучу своих соображений по тому или иному поводу, на которые ему, в общем, глубоко наплевать».

 

ГЛАВА 6.

Итак, глобус крутился на одной ножке и сиял от удовольствия. В это время приоткрылась створка шкафа, и оттуда выглянула красивая кудрявая головка милой фарфоровой куколки. Куколку звали Ада. Она аккуратно сползла со стекольной полки, отряхнула коленки в холщовых чулочках, поправила милый розовый веночек на каштановой головке и стала сердито выговаривать старому Глобусу. Куколка была настроена довольно решительно.

  • Вы, уважаемый, ну просто негодяй!- сердито обратилась она к Глобусу, слегка тряхнув красивыми каштановыми кудрями.
  • И вам доброго здравия, – с улыбкой ответил ей старый Глобус. – Адочка, голубушка, за что же я подвергаюсь таким оскорбительным нападкам?
  • Ах, бесстыдник, вы крутились, крутилилсь, да закрутились!!! – Куколка сдвинула брови и обиженно надула губки.
  • Да, я кручусь, потому что у меня одна ножка, сделанная, между почим, из настоящего красного дерева, и меня – даже в моем почтенном возрасте, представьте – это головокружение приводит в чувство юношеского восторга!
  • Да я не о том вовсе, – с досадой возразила Ада. – Крутитесь Вы сколько угодно, это ваше право. Но скажите мне, ради всего святого, зачем вы открыли нашей хозяйке тайну этого города? Куда она, бедняжка, отправилась? Какого счастья искать? Ну зачем, зачем вы открылись? И прошу Вас, повернитесь ко мне, пожалуйста, уж какой-нибудь одной частью света. Неловко, право, так любоваться самим собой! Особенно перед дамой.

Глобус смутился (всё-таки он был истинным джентельменом), остановился и вежливо продемонстрировал куколке  голубую часть своего пёстрого платья, где было написано : « Groszer oder Stiller Ozean » ( Великий или Тихий океан). Он был немножечко позером, поэтому величие самого крупного океана в мире относил – неосознанно, разумеется –  и к собственной персоне.

– Благодарю Вас, – сказала Ада, сделав вид, что не заметила форса. – Так что Вы можете    сказать в Ваше оправдание? Зачем вы так вихляли своими круглыми формами, что отправили нашу хозяюшку к черту на кулички? Что же она, несчастная, будет делать в этом городе?

  • Ох, ох, как напрасно вы меня обижаете, душенька, – совсем не обидевшись, с улыбкой ответил Глобус. – Я ли тому виной? Да она рассматривала меня с утра до вечера в лупу по причине своего природного любопытства, а вовсе не оттого, что я кручусь на одной ножке. Вот и наткнулась на эту надпись.
  • Наткнулась… Да ни на что она не натыкалась! Вы бы могли быть и поскрытнее, попроворнее… Где повернулись бы не тем боком! Так нет же, вы прямо пялились на нее этой надписью «город Собак». Бедная хозяюшка! Уж какие приключения её там ожидают, даже не представляю…

Куколка поднесла к своим круглым очаровательным глазкам кружевной белый платочек и всхлипнула. В комнату вдруг впорхнула Кука и уселась на цветочный горшок с ярко-красной бархатистой геранью, украшавшей окно. Адочка отняла платок от лица и спросила :

  • Вы освободились от Вашей пружинки на спине? Просто замечательно. Примите же, пожалуйста, и Вы участие в нашей дискуссии.
  • Да-да, – сказала Кука, – я все слышала из коридора.

Кука слегка поводила затекшими крылышками туда – сюда, потом покрутила головой и подергала хвостиком. Дело в том, что освобождаться от пружинки она могла только тогда, когда хозяйки не было дома. Но в последнее время Полина редко покидала дом из-за меланхолии, и бедной птахе приходилось регулярно выходить на дежурство. « Вкалываю, как раб, без выходных, и никакого поощрения. Чистое безобразие!» – раздраженно думала Кука. Но хозяйку она всё-таки любила, потому что та не таскала своенравную птицу к часовых дел мастеру. Дурной характер Куки заключался в том, что она куковала, ровно столько, сколько ей хотелось. Не всегда, разумеется, но случалось, случалось… В десять часов она могла позволить себе прокуковать три раза и исчезнуть в своем домике. Берегла, так сказать, голос.  Кука считала себя аристократкой, потому как была штучным товаром ручной работы. В семье Нойманов с этим считались, и гордая птица этим беззастенчиво пользовалась. А поскольку часов в доме было много, Куку любили за артистичность, а не за точность.

  • Господа, я призываю вас отвлечься от эмоций и обратиться к разуму, – сказала она, наконец, после непродолжительной паузы.

Куколка и Глобус обратились в слух.

  • И скажу честно : мы должны уважать чужой выбор. Каким бы нелепым он нам ни казался. Напрасно Вы, Адочка, вините нашего старого друга. Люди глупы и не понимают природы вещей. Но Вам это непростительно. Каждая вещь в жизни человека не является случайной, но является звеном цепи событий, которые происходят с ним. Согласитесь, ведь если бы хозяин не увидел нашего пузатого друга на витрине антикварного магазина накануне Рождества, то ничего и не было бы! Ничегошеньки! Вещи окружают человека и делают его жизнь. Человек совершенно беспомощен перед чередой закономерностей, которые считает случайностями. И не нам ли всем знать, что это единственная надпись с указанием названия и местоположения таинственного города, когда-либо сделанная на глобусе? Понимаете? Наш Глобус не просто оригинал, он, знаете ли, в известной степени, уникум. Не каждому, кто на него смотрит, открывается эта тайна. А хозяйка – посвященная, в этом всё дело. Она же просто шалеет от этих своих ушастых собак! Не знаю уж, что она в них нашла. Ещё и храпят, как слоны… Но речь сейчас о другом… Вот ответьте мне, плиз, уважаемый, в скольких домах Вы побывали за 80 лет вашей счастливой жизни, прежде, чем попали к нашей хозяйке?
  • В семи, – не задумываясь ответил Глобус. – Сначала я жил в доме немецкого врача, потом…
  • Вот видите! – нетерпеливо перебила его Кука, – в семи! Но я не удивлюсь, если Вы мне скажете, что только наша Полина Сергеевна смогла разглядеть эту надпись, хотя вы попали к ней уже в достаточно почтенном возрасте и, простите, потёртом виде!
  • Да, – совсем не обидевшись, подтвердил Глобус. – Так и есть!
  • ВОТ! – Понизив голос и почему-то оглянувшись, проговорила Кука. – В этом весь смысл!!!

Она многозначительно замолчала. Адочка смотрела немигающими глазами на Куку, приоткрыв ротик. Глобус, который больше не крутился по просьбе Адочки и из уважения к дамам, тоже задумался.                                                                                                                                          После некоторого молчания к разговору подключилась лиловая Ваза, в которой вальяжно красовались и благоухали белые Розы.

– Да, да, вы совершенно правы, – сказала она чуть охрипшим от простуды голосом. (Дело в том, что Ваза была так очаровательна, что хозяйка, наполнив её любимыми розами, всегда ставила на тумбочку перед окном, – откуда, естественно, сквозило – чтобы все могли любоваться её изяществом), – люди мыслят довольно примитивно. Всё, что не находится во власти их понимания, они предпочитают считать несуществующим. Это так мило с их стороны. Большей глупости я не встречала в жизни. Словно страусы, прячущие головы в песок. Хотя всем, конечно, известно, что ни в какой песок страусы головы не суют. Но я, знаете ли, не могу не согласиться со многоуважаемой Кукой: хозяйка относится к посвященным и, возможно, даже догадывается о тайном смысле вещей, а иначе не отправилась бы туда, куда отправилась. Она ведь пересмотрела почти все старые географические карты в национальной Библиотеке Берлина, все Глобусы во всех магазинах: и в новых и в антикварных, – но так и не нашла ничего, подобного начертанному на её собственном. А это может означать только одно – она поверила в тайный смысл увиденного.

Ваза стала кокетливо переливаться на солнце всеми своими гранями (это был ясный сентябрьский денёк), и розы, выгибаясь прекрасными стеблями, тоже зашевелилась и заговорили: – Да, да, хозяйка несомненно не пропадёт, она всегда знает, что делает. Да, да…

Комната, наполненная ароматом роз, светом и теплом сентябрьского дня, вдруг вся разом зашевелилась, задвигалась. К Адочке спустился ее кавалер, фарфоровый мальчик Яша; на книжных полках развязались самые что ни на есть настоящие дискуссии между философскими книгами – оппонентами; старенький коричневый плюшевый медвежонок, подаренный Полине родителями на её пятый день рождения, охал, пытаясь сползти с высокой кровати и болтал в воздухе толстыми лапками; Девочка, бегущая от грозы, выпрыгнула из репродукции Маковского на стоящую рядом этажерку, и, усталая, сняла со спины младшего братика, цепляющегося за нее пухлыми ручонками. Она деловито поправила выбившиеся из-под косынки белокурые пряди волос, сняла передник, доверху наполненный грибами, вытащила из запазухи кусок черного хлеба и стала кормить мальчика; два фарфоровых близнеца – Ваня и Веня – радостно захлопали в ладоши, потом стали шалить, сдергивая друг у друга с головы кружевные чепчики; швейная машинка ввязалась в спор со старым зеркалом – кто из них благороднее? – ведь и подставка для машинки и рама для зеркала были сделаны из дорогого дерева в старинные времена. При этом машинка невероятно сердилась (она имела несдержанный нрав, увы), а потому шумно стучала своей иголкой, с яростью раскручивая и разгоняя колесо; маленькая белая рыбка из нежнейшего мейсенского фарфора изящно вильнула хвостиком и нырнула в стоящий рядом кувшин с водой для полива цветов. Она так резво плескалась, что облила весь кувшин. Но он, привыкший к её забавам, лишь отфыркивался и крутил толстой шеей. Всё-таки они были  добрыми друзьями и хорошими соседями уже много лет.

Всё перемещалось и двигалось в доме, о чём Полина Сергеевна, покинувшая его, конечно, не могла догадаться. Ведь вещи знают всё о порядке вещей, а люди – даже не подозревают. Люди так самоуверенны, что мнят себя властителями мира. Почём, как выяснилось, зря…

 

Глва 7.

Поля раз двадцать читала Гарри Поттера и раз десять смотрела его в кино и по видику. Ей казалось, что сейчас она увидит что-то вроде Кинг-Кросского вокзала с платформой 9³/4.

«А что, если мне придется разбегаться и стукаться головой о стену, чтобы пройти сквозь неё? – с ужасом думала она. – И побегут ли за мной собаки? А вдруг мы втроём разобьём лбы?». Эти тревожные и, надо сказать, довольно бестолковые мысли одолевали её всю дорогу от дома до вокзала. Она даже не выглядывала в окошко полюбоваться в очередной раз Берлином, хотя до безумия любила его. Этот необыкновенный город принимал в свои объятия всех, давая возможность каждому жить как хочется, не понуждая соблюдать особых правил. И в этой его отстранённости была пьянящая вседозволенность, ленивое самолюбование и готовность быть божественно желанным для многих тысяч людей.

Поля вышла из такси на главном вокзале и не заметила ничего особенного. Покрутила головой, потопталась и обессиленно присела на скамейку. Бублик с Евой привычно улеглись у её ног. Ну и, конечно, мой читатель, пора уже начинаться странностям. А иначе любой из нас может захотеть куда ни попадя. В общем, это не вполне возможно, потому что каждый попадает лишь туда, куда ему предначертано.

Внезапно Поля увидела в нескольких шагах от себя из НИОТКУДА возникшую высокую стойку, на которой красовалась яркая вывеска – реклама : «Продажа билетов в самые экзотические места! Только сегодня! Скидка – 50 %». Поля  встала и нерешительно направилась к симпатичному молодому человеку в форме работника вокзала, находящемуся за стойкой. Потом она замялась почему-то, остановилась и хотела уже отойти в сторону, как вдруг, к своему ужасу, услышала голос за спиной : «Нам, пожалуйста, три билета до Авиньона: два нормальных, один – человечий». Поля застыла на месте, или нет, она, скорее, приросла к каменному полу, не в силах обернуться. Молодой человек, глядя куда-то мимо Поли и слегка опусти голову, вежливо спросил: «Вам первый класс? Это будет немного дороже, но значительно удобнее. По крайней мере, вы не встретите там собак бойцовских пород, предпочитающих весёлые компании во втором классе. У них там, знаете, такие междусобойчики бывают»… Поля покрылась липким потом. Она достала из кармана кошелек и спросила свистящим шёпотом: «А картой расплатиться можно?». «Ну, разумеется, – улыбнулся молодой человек, – на нас распространяются все правила железнодорожных перевозок». Поля протянула кредитку молодому человеку, который уже через минуту вернул её и вручил Поле три билета, рассмотрев которые она чуть не грохнулась в обморок. На первом билете красовалась фотография самой Поли со всеми необходимыми данными для проезда. С фотографии второго билета на неё пялилась довольная физиономия Евы. На третьем билете была пропечатана серьезная морда Бублика. «А как это вы…так скоро… с фотографиями… и… вообще?» – осипшим вдруг голосом спросила Поля. « Работа спецслужб, – спокойно ответил продавец билетов, – у нас имеется вся необходимая база данных. Не понимаю, чему Вы, собственно, так удивляетесь. Обычная практика. А у кого по-другому?» В этот момент к стойке подошла красивая седовласая дама почтенного возраста с маленьким чихуа на руках. «Артистка, наверное», – подумала Поля. Она сделала шаг назад, набралась решительности и обернулась, наконец, к своим собакам. Они привычно стояли возле неё, но что-то неуловимо изменилось в их облике. Поля поняла, что они больше ей не подчиняются, а просто… стоят рядом. «Хозяйка, сними с нас поводки, плиз, – вежливо попросила Ева, – а то неудобно как-то. Все вокруг в свободном полёте». Поля машинально отстегнула им поводки и с ужасом подумала: а ну как они сейчас на неё поводок наденут? Тут же всё с ног на голову перевёрнуто!

Бублик неприлично громко рассмеялся. «Уважаемая хозяюшка, – сказал он с улыбкой, – мы же не люди какие-нибудь, чтобы Вас на привязи держать!» Поля ошалело посмотрела на  Бублика. «ДНК человека схожа на 90% с ДНК шимпанзе, а не собаки, – стараясь рассуждать спокойно, думала она.- Однако мои собачки так же, как и я, наделены в данный момент отвлеченным мышлением, то есть интеллектом. Получается, мы все тут люди? Или, всё-таки, звери? Слава богу, что мы, по крайней мере, не яйцекладущие и не иглобрюхообразные». Эта  не очень глубокая, но очень утешительная мысль, как ни странно, согрела её. Поля ласково погладила обеих собак и, уже увереннее, спросила: «Ну, что дальше?»

Только теперь она, наконец, заметила, что вокзал наводнён людьми с собаками. Случайные прохожие на вокзале просто отсутствовали. Полина радостно засмеялась. «Теперь я отдохну от людей. Я не то, чтобы их не люблю, – рассеянно оправдывалась она сама перед собой, с интересом разглядывая двух шоколадных красавцев-доберманов, восседавших на противоположной скамейке рядом с симпатичным юношей, – я просто очень устала с ними разговаривать. У них есть мужья, дети, дома, машины, работа и по какому-то странному стечению обстоятельств некоторые из них время от времени хотят разделить со мной прелести своего бытия. А я этого совсем не заслуживаю! Как-то неловко обижать людей своими тайными мыслями: « Да мне по барабану, что ваш начальник трёт вам мозг, а марка вашего автомобиля и рассказы про остров Кипр, на котором вы отдыхали прошлым или позапрошлым летом – это последнее, прости Господи, что меня интересует в этой жизни!»

Разбегаться и врезаться в стену лбами совсем не понадобилось. На минус первый этаж подали состав «Берлин-Авиньон» и все вместе – хозяева и их питомцы – благополучно погрузились в вагоны. Веселый гудок оповестил об отправке, и поезд плавно покатился по рельсам.

В вагоне было приятно-прохладно: исправно работал кондиционер, веселые проводники предлагали кофе, чай, сэндвичи, а также журналы и газеты. Они сновали туда-сюда так проворно, что Бублику пришлось схватить одного из них за фартук, чтобы остановить.

– Мне один кроссворд, пожалуйста, – вежливо сказал он и протянул молодому человеку монетку. Улыбчивый паренек вытащил из стопки нужную брошюрку и передал Бублику вместе со сдачей.

Бублик и Ева с удовольствием погрузились в отгадывание кроссворда. « Тэк-с, первое слово по вертикали, – сказал Булик, покусывая кончик карандаша, – «конечный продукт эволюции примата»». «Хомо сапиенс сапиенс», – не задумываясь, ответила Ева. «Это не одно слово, а три, и латынь здесь ни при чем, – недовольно проворчал Бублик и вопросительно посмотрел на хозяйку. «Человек», – вздохнула Поля. «ТооочнА,- обрадовался Бублик, – здесь как раз семь букв». Он решительно впечатал буквы в маленькие квадратики и ехидно подмигнул хозяйке правым глазом.

Поля посмотрела за окно. Поезд уже покидал пригород Берлина. Деревья прощально шелестели желтой листвой, невысокие аккуратные домики приветливо улыбались светлыми глазницами окон.

Уже знакомый  пятнистый чихуа, сидящий по соседству – через проход –  с пожилой и, вероятно, глуховатой хозяйкой, громко читал ей Гёте. Она с волнением слушала его, изредка  прерывая монотонное чтение возгласом «Ах, как хороша я была в роли Гретхен 60 лет тому назад! Ты даже не можешь себе представить, Патрик, как хороша я была!» Патрик, который слышал эти возгласы, вероятно, не впервой, вежливо останавливался на полуслове, откладывал томик «Фауста» в сторону и ласково поглаживал хозяйку лапкой по морщинистой руке. Внезапно у него что-то запикало в нагрудном кармане. Он вытащил из клетчатого жилета (почти как мартовский заяц!) блестящие круглые часы на цепочке, мельком взглянул на них и строго сказал: « Пора колоть инсулин!». Дама послушно кивнула, взяла с откидного столика пухлую, шитую блестящим серебристым бисером косметичку и, тяжело поднявшись со своего места, отправилась в туалетную комнату.

Два холеных добермана тоже оказались в поле зрения Поли. Они расположились чуть поодаль, за маленьким круглым столиком, друг против друга. Их хозяин, молодой человек в камуфляжной форме, присел рядом с одним из них. Тут только Поля заметила то, на что по рассеянности не обратила внимания на вокзале: у паренька вместо правой руки был протез.

Доберманы вдруг начали ссориться. По обрывкам фраз и колоде появившихся на столе карт Поля поняла, что они собираются играть в «скат», но никак не могут решить кто же из них сидит слева, а кто справа и как, вообще, надо вести отсчёт : по ходу поезда или против него. Доберманы разгорячились и стали рычать друг на друга. Хозяин, рассердившись, нетерпеливо хлопнул ладошкой здоровой руки по столу и даже повысил голос, призывая собак к порядку. На шум тотчас прибежал проводник и пригрозил отправить  нарушителей спокойствия в вагон второго класса, а то и вовсе высадить на первой же станции. Доберманы закусили губы и прекратили рык, хотя по вздыбившейся на загривках шерсти можно было легко понять, что для успокоения им понадобится ещё некоторое время.

«В элегантности им, конечно, не откажешь, – язвительно заметила Ева, оторвавшись от книжечки с кроссвордом, – но как же они легко возбудимы! А всё дело в этом отвратительном холерическом темпераменте!» Поля хмыкнула. Она с радостью подумала, что её собаки обладают темпераментом сангвиническим, а потому непредвиденные драки и прочие особые обстоятельства вряд ли омрачат их путешествие.

Изумительной красоты красно-белая колли, осторожно ступая, провела по проходу в сторону туалетной комнаты рыжеволосую молодую женщину в темных очках и тростью в руках. «Поводырь», – уважительно прошептал Бублик. Ева закивала и предостерегающе приложила подушечки лапы к губам, призывая воздержаться от неприличного шепота за спиной. Пожилая актриса, с которой пара столкнулась в конце вагона, попятилась, благородно освобождая дорогу, за что колли незамедлительно наградила её преисполненным благодарности и почтения взглядом.

Поля откинулась на кресле и задремала под мерный стук колес, предварительно объяснив Бублику, что дурацкие кроссворды, унижающие человеческую личность, она отгадывать не намерена, потому как  видовая дискриминация – это не есть гут.  Бублик не растерялся и лаконично парировал, что людям не стоит открещиваться от своих пращуров и взращивать свои комплексы.

Поля его уже не слышала. Она спала, умиротворенная. Нет, ей не снились львы.*( Хемингуэй «Старик и море») Ей снилось лиловое июльское поле Прованса, огромным покрывалом волнующееся на ветру. Резковато – терпкий запах лаванды тоже пробрался в сон, баюкая и успокаивая её, словно маленькую девочку. И там, среди этого средиземноморского рая с низкорослыми и причудливо сплетенными макИ, ярко-синим, до рези в глазах, морем, с воздушными розовыми фламинго и белоснежными лошадьми, затерялся небольшой город, в который Полина так торопилась. В этом городе жили только собаки.

Но Полина еще не знала, что..

 

Глава 8.

раньше срока вернувшийся из командировки Кристоф обнаружил пропажу жены и, незамедлительно связавшись с Софьей, приступил к поимке беглянки.

С этой целью был срочно организован допрос с пристрастием, проходивший при закрытых дверях. Кристоф, чеканя шаг, прошел в комнату жены, и строгим голосом потребовал, чтобы вся эта шатия – братия, избалованная хозяйкой, немедленно слила ему информацию о местонахождении Полины Сергеевны. Задохнувшиеся от возмущения и буквально раздавленные панибратским тоном куклы и прочие полинины цацки, естественно, дружно хранили гробовое молчание. В едином, так сказать, порыве, против единого, так сказать,  врага… Девочка, бегущая от грозы, тихохонько взяла на руки братца и, задрав подол платья, быстренько закинула ногу на раму и полезла назад в картину. Кристоф мгновенно сделал прыжок в сторону дезертирки и попытался её удержать, пригрозив, что отберет у неё мальчика, если она не признается, где Полина. Девочка, нахально усевшись на край рамы, ответила ему, что такой глупости она еще в жизни не слышала, потому что ювенальная и полицейская службы в Германии работают как часы, и он, Кристоф, будет тотчас арестован за киднеппинг. С этими словами девочка прыгнула по ту сторону картины и исчезла. «Знал бы Маковский о подобном безобразии, – мелькнуло в голове у Кристофа, –  он бы и писать не стал такую своенравную картину». Впрочем, его обвинения были не совсем уместны. Как известно, оригинал картины достойно висит в Третьяковской галерее и за дешевые репродукции не несет никакой юридической и нравственной ответственности.

Потом Кристоф перевел свой взор на маленькую рыбку из мейсенского фарфора, которая круглыми испуганными глазами пялилась на него, притаившись в кувшине. «Я оторву тебе хвост, – набрав побольше воздуха в легкие, храбро сказал Кристоф, – если ты не ответишь мне на один простой вопрос: куда пропала хозяйка?» Рыбка, растерявшаяся поначалу, вдруг начала шумно и развязано плескаться в кувшине, что-то выкрикивая. Кристоф наклонился к самой поверхности воды и с трудом разобрал главное: хитрая рыбка ехидно напомнила ему, сколько он отвалил за неё в магазине на Фридрихстрассе, когда покупал в  подарок жене. Кристоф  ужаснулся, почесал затылок и предусмотрительно оставил рыбку в покое. Она же, сделав еще пару демонстративных кульбитов в воздухе, нырнула на самое дно кувшина и там обиженно затихла.

Кристоф с тоскливой безнадегой огляделся вокруг. Образовалась тягостная пауза. Однако, это не сбило его с толку. Прищурившись, он пристально посмотрел вдруг на драгоценных полининых кукол – капризных дам в шляпках, дорогих кружевах и бархатных платьях, с зонтами и маленькими сумочками на золотых и серебряных цепочках. Ох уж эти куклы! Они стояли и сидели в зеркальных шкафах –  высокомерно-жеманные – и бросали на него презрительные взгляды. «Сейчас я, – медленно начал Кристоф, тотчас же возненавидев себя за дешевый и неловкий шантаж, – запихну вас всех в пластиковый мешок и отвезу в первый попавшийся антикварный магазин. Там вы будете стоять на грязных пыльных полках и чихать. И никто не оценит вашей сомнительной красоты. Вы никогда, слышите–н и к о г д а – больше не попадете  на такую же прекрасную зеркальную витрину, на коей сейчас имеете честь находиться. Так что немедленно прекращайте выпендреж и признавайтесь: куда спровадили хозяйку!?» Он вдруг так громко рявкнул, что стеклянные дверцы шкафов задрожали. Самая старая кукла – а ей стукнуло ни много ни мало 125 лет – французская аристократка фирмы Jumeau, мадам СофИ, страдальчески закрыла маленькими ладошками уши, а потом, сделав шаг вперед, произнесла надменным тоном великосветской дамы: « Вы что же, сударь, пугать нас вздумали? Так вот что я скажу: это вовсе не делает Вам чести. Извольте принять к сведению: чужая тайна — не повод для торга. Или, небезызвестными словами, торг здесь неуместен*.(«12 Стульев» Ильф, Петров). Вот Вам мои руки (кукла театральным жестом протянула вперед  дрожащие крошечные ручки, выронив, для пущей драматичности, веер и пустив, для пущей убедительности, скупую слезу), надевайте на них кандалы и тащите меня в застенки… сырого антикварного магазина! Но никакие пытки не сломят моей воли, потому что я точно буду знать, что пострадала за правду!» Она закатила глаза и собралась было падать в обморок. Кристоф ловко подхватил её, подобрал валявшийся рядом веер и стал обмахивать им её бледное бисквитное личико.

«Они глумятся надо мной, эти полины побрякушки, – с возмущением подумал обалдевший Кристоф, – ещё не хватало, чтобы эта старая рухлядь (он покосился на мадам СофИ) сыграла в ящик. Полина сотрет меня с лица земли. Боже ж ты мой, я бьюсь как об стенку горох уже столько времени, но это никак не приближает меня к цели». В этот момент Кука, ни единым шорохом не обнаружившая своего присутствия ( что, в общем, для нее было не очень характерно), вдруг резко вспорхнула со стола, подлетела к Кристофу и клюнула его прямо в нос. Затем взлетела к потолку и камнем упала на ручку комнатный двери. Ручка повернулась, дверь приоткрылась, и Кука выпорхнула в коридор. Через полсекунды публика, присутствующая в комнате, отчетливо услыхала скрежет засова. Птаха закрыла изнутри свой домик. Маятник затих. Часы остановились.

 

Казалось, у бедного Кристофа не было никаких шансов. Допрос зашел в тупик по причине несговорчивости подозреваемых. «Я разнесу в пух и прах вашу масонскую ложу, – опять завел свою пластинку Кристоф, потирая кончик подвергшегося грубому нападению Куки носа, – я..я..» В общем, он на минуту замешкался, не зная, что бы еще такого гадкого предпринять.

Но тут…

Тут…

Тут произошло кое-что…

А именно…

В приоткрытую дверь застенчиво просунулась огромная кошачья голова. Вслед за головой в комнату вкатился невероятных размеров пушистый черно-белый шар с пышной трубой. Лоснящийся мягкий ком докатился, не обращая ни малейшего внимания на присутствующих, до хозяина и вальяжно развалился у его ног. « А, вот это кто! Конкурирующая организация!»* – весело крикнуло с верхней полки подарочное издание « 12 стульев», иллюстрированное Кукрыниксами. Книга Ильфа и Петрова имела добрый нрав, легкий характер, а посему во всем придерживалась здорового нейтралитета.

Кот, именуемый в миру Фомой, не удостоил её ответом. Он лежал на спине и лениво перекатывался с одного бока на другой. Наперекатывавшись вдоволь, он томно лизнул переднюю левую лапу и вдруг широко улыбнулся. «Все, кому не лень, хотят быть похожими на чеширского кота, – фыркнула нечаянно забытая на подоконнике «Алиса в стране чудес», – а рожей то, между тем, и не вышли». «Алиса…», зачитанная до дыр, любила хозяйку до беспамятства, поэтому не преминула поддеть кота, который, как она совершенно справедливо предположила, собирался совершить мерзкий акт предательства.

«Да не люблю я этих англосаксов, – не обидевшись, промурлыкал кот. – И с чего бы это мне стремиться к столь высокому идеалу? Я – русский  кот. Сибиряк. Мы, сибиряки, простые парни. Валенки, можно сказать. А в валенках по туманному Альбиону не прогуливаются, ибо сыро… Куда нам до голубокровных чеширских котов?» Теперь он лизнул свою правую лапу и нарочито внимательно уставился на её розовые, в черную крапинку, подушечки. А затем Кот Фома сказал словно бы себе под нос: « Масонство –  удел настоящих мужчин. Таких как мы, хозяин. Они же, – он обвел спокойным презрительным взглядом комнату, – совсем не годятся в члены масонской ложи. Потому что их тайна выеденного яйца не стоит. А хозяйка с плоскомордыми отправилась в Париж. Разгонять тоску».

Слова Фомы произвели эффект разорвавшейся бомбы. Единодушный возглас разочарования перерос во всеобщий стон.

Тут не выдержали даже прекрасные, но вечно сомневающиеся в себе розы. Они не выносили конфликтов в силу своей тонкой душевной организации и всячески старались их избегать. Но безоговорочно проглотить такое… надувательство…  Кровь благородного гнева ударила им в лепестки. Розы вдруг словно ощетинились, распушившись и покраснев от злости. «Послушайте-ка, Вы… , кошачья масса,  — еле сдерживая себя, обратилась к доносчику одна из них, – хотела бы я видеть презабавный цирк, где Вы будете исполнять роль дрессированного тигра. Впрочем, осталось недолго ждать. Дрессировщики скоро вернутся домой, и  Вы поимеете такой бледный вид, что побелеют даже черные пятна на Вашей продажной шкуре. А хозяйка поехала не в Париж, а через Париж в Авиньон. В город Собак», – почти уже овладев собой, обратилась она к Кристофу.

Но кота, похоже, мало тронул подобный шквал эмоций. «Нууу… Заколыхались,- раздраженно подумал он. –  Прямо Навальные какие-то. Навалились все на одного. Чертовы борцы за справедливость». Он громко и самодовольно заурчал, прикрыв глаза. Никакого цирка он, честно говоря, не боялся. Хозяйка его по-прежнему обожала. Просто слегка задвинула. И все из-за этих чертовых собак. А ему, такому красивому и обаятельному, было очень даже обидно. «Я – выставочный экземпляр, – горько думал он бессонными ночами, хлюпая носом, – со мной так нельзя. Что это за такая смена приоритетов? Она бы себе еще хомяка завела. Уж ему бы я точно показал, кто в доме хозяин». В общем, никакое это было не предательство со стороны Фомы. А самый что ни на есть акт справедливого и благородного возмездия.

 

На следующий день группа захвата в составе трех человек, совершив стремительный марш-бросок из берлинского аэропорта Тегель во французский Шарля де Голля, повязала Полину, Бублика и Еву в тот момент, когда, те, раззявив рты, прохлаждались у Июльской колонны на площади Бастилии. Маршрут следования троицы предусматривал переход с восточного вокзала  Парижа на лионский, а пересадка в метро осуществлялась как раз на площади Бастилии.

 

План перехват удался на славу. Сопротивляющуюся Полину запихнули на заднее сиденье арендованного опеля «Мокка», а собак насильственно поместили в багажник, в собачий ящик. Всем троим это очень даже не понравилось. Они что-то там рычали и кричали об уважении человеческой и собачьей личности, о произволе и диктатуре, о нарушении прав человека и собаки и т. д.  и т. п. Но ничто не могло уже спасти ни их путешествия, ни их самих. Полина, зажатая с обеих сторон Сонькой и Михаэлем, вскоре перестала сопротивляться и, неловко повернув голову назад, обратилась (через металлическую сетку, отделяющую салон от багажника)  к узникам застенка Бублику и Еве с просьбой «прекратить эскалацию и сдаться на милость победителей». Собаки для форсу чуть-чуть побузили, потом положили морды на передние лапы и спокойно уснули.

«Это беспредел, – еще продолжая артачиться, заявила Полина. – Это вероломный аншлюс. Я не соглсная!»

Но никто ее больше не слушал. Утомленная гонкой преследования Софья крепко спала, опустив голову на плечо Михаэля. Михаэль заткнул уши наушниками и таращился в айфон, притопывая в такт музыке.

Вот уже закончился пригород Парижа, опель свернул на автобан.

Полина  посмотрела на затылок Кристофа. Потом подняла глаза к  преднеиу зеркальцу. Муж лукаво улыбался ей глазами.

Кристоф с легкой грустью думал о том, что и ему тоже когда-нибудь надо посетить город его мечты. Это, конечно же, будет город «Мастеров». Там на каждом углу будут стоять станки для работы с деревом. А он, как в дестве с отцом, будет ходить от станка к станку, с удовольствием разглядывая и похлопывая каждый, словно верного коня. Он будет, как отец, вдохновенно мастерить деревянные игрушки и кроватки для кукол, напевая известный немецкий мотивчик и впитывая через тепло живой древесины ощущение счастья и полноты жизни. Там, в этом городе, не будет этих чертовых компьютеров, которые навсегда оставляют на кончиках пальцев металлический холод бездушного железа. Когда-нибудь он перестанет, наконец, быть рабом этих извращенных  машин, которые терзают  его мозг и калечат душу. И, конечно, когда-нибудь, на запыленной полке антикварного магазина, он вдруг отыщет свой глобус и  ту точку на нем, котороя откроет только ему, Кристофу, свою тайну.

Но сейчас пока надо вернуться домой, – говорили Полине его глаза, – еще не время.